На зоне Александр не мог позволить себе такое занятие скрытно от всех, даже если бы умирал от голода. Ему просто не позволит этого сделать лагерный закон. За такое действо могут и на нож посадить. Здесь у каждого заключённого свой круг возможностей, свой шесток, на котором яркой меткой обозначено его место.
Ублажить блатных не позволяло самолюбие.
– Когда отъезжаем? – спросил Кацапов.
– Не терпится вернуться в лагерь? Свобода надоела? – осклабился Карачун.
– Ни в коем случае. Готов пожить здесь, сколько позволите.
– Тогда почему спрашиваешь?
– Про печь размышляю. Топить или нет? Дров принёс бы в дом, если на ночь останемся.
– Сегодня отправимся в обратный путь. Чего нам здесь ошиваться, если ты свою задачу уже выполнил? Перекусим и поедем. Только не в лагерь, а в поселок. Мясо я там оставлю у надёжного товарища. Гарантия хоть будет, что не растащит по кусочкам разное шакальё. В посёлке и заночуем до утра. Заодно и твой день рождения отметим. Как ты на это смотришь? – Карачун прищурил глаза, на лице появилась самодовольная улыбка.
Александр вскинул брови от удивления. Он, оказывается, забыл о собственном дне рождения! Не вспомнил о нём ни вчера и ни сегодня! Запамятовал, какое сегодня число, а Карачун всё помнит!
– Положительно, – ответил Александр ровным и невзрачным голосом, будто и не обрадовался вовсе, хотя слова «кума» всколыхнули сердце, заставив его откликнуться несколькими сильными толчками радости в груди.
– Почему физиономия кислая? – спросил Карачун, удивляясь столь безрадостной реакции. – Разве тебе не хочется обмыть удачный результат охоты в свой день рождения?
– Отчего же? Хочется, конечно, – Александр внимательно посмотрел в лицо «кума».
– Тогда почему рожа постная?
– Не успел обрадоваться, гражданин начальник. Вы как обухом по голове долбанули меня. Я ведь с этой паскудной жизнью совсем запамятовал, какой сегодня день.
– Слушай, Сано, – поморщился Карачун. – Сколько раз напоминать тебе, чтобы ты не называл меня гражданином начальником, когда мы с тобой вдвоём?
– Виноват, Николай Павлович, – выдохнул Александр. – Больше года мы с вами не встречались наедине, вдруг что-то поменялось в наших отношениях?
– А что может поменяться?
– Ну, мало ли что… – замялся Александр. – Вы – начальник лагеря, я – простой зек, уголовник. Дятлы могли настучать какую-нибудь пакостную дробь, или блатные подставить в чём-то…
– Я уж как-нибудь сам разберусь, кто мне друг, а кто враг.
– Большое спасибо за доверие, Николай Павлович, – повеселевшим голосом произнёс Кацапов.
– То-то же. Шагай в избу. Угощай друга лосятиной.
Через час, погрузив разрубленную на части тушу в розвальни, они отъехали со двора. Карачун приказал Александру пересесть в его кошеву, а кобылу привязать к саням сзади.
– До сих пор не могу поверить, что вы хорошо относитесь ко мне всего лишь из дружеских побуждений. Каждый раз почему-то вспоминается про сыр в мышеловке.
– Иначе и быть не может – усмехнулся Карачун. – Не верь, не бойся, не проси. Каждый сам за себя. Какие ещё мысли могут вертеться в башке заключённого, кроме сохранности своей шкуры? Верно?
– Так оно, – согласился Александр. – Каждое благо на зоне стоит очень дорого. Порой эта цена – твоя жизнь.
– Тебе не приходило в голову, что можно хорошо относиться к человеку только потому, что он просто порядочный? Не трус, не подлец, не жалкий человечишко, готовый лизать чью-нибудь задницу взамен на сытую жизнь? Разве нельзя просто уважать человека за его достоинство, не вглядываясь, в какой он одёжке и в каком статусе находится в данный момент?
– Мне сложно об этом рассуждать, Николай Павлович. Все мои друзья были простыми работягами. Водить дружбу с людьми из другого сословия не доводилось.
– Сосло-овия! – возмутился Карачун. – О чём ты говоришь, Сано? Великая Октябрьская революция упразднила все сословия! После её свершения все люди стали равны между собой.
Они незаметно вступили в полемику и вели неторопливый разговор на протяжении всего пути.
Карачун убеждал, что он тоже выходец из рабочих, был таким же простым парнем, как Кацапов, и внутренне ничуть не изменился. Разница меж ними состоит лишь в том, что родился он чуть пораньше Александра и ему посчастливилось участвовать в революции. Это революционное время возвело его на ступеньку офицера. Он не является тщеславным человеком, как может показаться на первый взгляд. Просто у него сейчас должность такая, которая требует от него решительных и порой очень жёстких действий. И что у него тоже были моменты в жизни, когда он мог, как и Кацапов, кормиться лагерной баландой.
Ещё Карачун поведал о том, что, когда писал рапорт об отправке на фронт, указал: готов командовать взводом, не взирая на звание.
– Э-э, да что это я здесь распаляюсь перед тобой? – махнул он, наконец, рукой. – Не хочешь верить – не верь. Я не навязываюсь тебе в друзья.
Карачун демонстративно отвернулся в сторону и принялся смотреть на заснеженный лес.
