КАТЫНСКИЙ ЛАБИРИНТ полностью

Николай Нешев из Пятигорска, осужденный по статье 58 УК РСФСР и отбывавший наказание в Мордовии, пишет, что в 1958 году на пересылке в Тотьме заключенные рассказывали ему о безымянном катынском леснике, давшем показания немцам и приговоренном за это к 25 годам лишения свободы; наказание он отбывал в знаменитой Владимирской тюрьме. То же самое сообщил мне В.А. Абанькин (Ростов-на-Дону) [172]. В 1974 году он был переведен во Владимирскую тюрьму из пермского политлагеря за забастовку. "В тюрьме ходили слухи о том, что в одной из камер несколько лет назад сидел заключенный под номером. Содержали одиночно, что у нас запрещено законом. Говорили, что это был лесник Катынского леса, который видел, кто и когда расстрелял польских офицеров".

Владимирская тюрьма (точнее – "учреждение ОД-1/ст-2 г. Владимира") – заведение особое. В разные годы здесь отбывали наказание Василий Сталин, подельник Олега Пеньковского Гревилл Уинн, бывший член Государственной думы В.В. Шульгин, американский летчик Пауэрс, заместитель министра внутренних дел СССР генерал-лейтенант С.С. Мамулов и другие бериевцы, а в брежневские времена многие советские правозащитники. Есть версия, согласно которой там же содержался Рауль Валленберг [173]. Имеют под собою основания и слухи о "катынском леснике": с 1951 по 1970 год во Владимирке отбывал срок бывший бургомистр Смоленска Б.Г. Меньшагин.

Читатель, конечно, помнит, что на свой разговор с ним ссылался один из свидетелей комиссии Бурденко, а затем и советского обвинения на Нюрнбергском процессе профессор астрономии Борис Базилевский, причем в "Сообщении" сказано, что эти показания имеют "особо важное значение". Фигурировал в качестве вещественного доказательства и блокнот Меньшагина.

"Показания Базилевского, – сказано далее в "Сообщении", – подтверждены опрошенным Специальной комиссией свидетелем – профессором физики Ефимовым И.Е., которому Базилевский тогда же осенью 1941 года рассказал о своем разговоре.

Документальным подтверждением показаний Базилевского и Ефимова являются собственноручные записи Меньшагина. сделанные им в своем блокноте. Принадлежность указанного блокнота Меньшагину и его почерк удостоверены как показаниями Базилевского, хорошо знающего почерк Меньшагина, так и графологической экспертизой".

Итак. показания Базилевского подтверждаются записями Меньшагина, почерк которого удостоверяет Баэилевский! Другое подтверждение слов Базилевского – показания профессора Ефимова о том. что Базилевский рассказывал ему то же. что и Комиссии!

Этого мало. На допросе в июне 1946 года (это была, как мы знаем, генеральная репетиция перед Нюрнбергом) Базилевский добавляет новые штрихи к портрету Меньшагина:

"Нужно сказать, что Меньшагин вообще весьма быстро сделался "своим человеком" в немецкой комендатуре. Мне трудно высказаться о причинах этого быстрого завоевания Меньшагиным авторитета у немцев. Может быть, этому способствовало то, что сам Меньшагин был пьяницей и очень быстро нашел себе собутыльников в немецкой комендатуре. причем особенно сблизился с неким зондсрфюрером Гиршфельдом. остзейским немцем, отлично владевшим русским языком и практически занимавшимся рядом вопросов, связанных с городским самоуправлением" [174].

Читая этот протокол, я почти ничего не знал о Меньшагине, но россказням Базилевского уже тогда не верил. А вскоре в Париже вышли "Воспоминания" Меньшагина – этот текст он наговорил на кассету в последние годы жизни. Далее я воспользуюсь материалами этой книги с любезного разрешения ее комментатора Г.Г.Суперфина. [175]