В это мгновение вошел Лорен, сопровождаемый двумя жандармами.
За ним и в ту же дверь явился Симон и сел в ложе, как постоянный посетитель.
— Ваше имя и фамилия? — спросил президент.
— Максимилиан Жан Лорен.
— Звание?
— Свободный человек.
— Ненадолго, — прибавил Симон, погрозив ему кулаком.
— В родственных отношениях вы с подсудимой?
— Нет, но имею честь быть одним из ее друзей.
— Знали вы, что она участвовала в заговоре о похищении королевы?
— Как я мог знать об этом?
— Ока могла доверить вам.
— Мне!.. Члену фермопильской секции! Что вы говорите!
— Однако вас иногда видели с нею.
— Я думаю, что даже часто.
— Вы знали ее как аристократку?
— Я знал ее как жену кожевника.
— Муж ее, в сущности, не занимался этим ремеслом, но только скрывался за ним.
— Этого я не знаю, я не был дружен с ее мужем.
— Расскажите нам о нем.
— О, с удовольствием!.. Муж ее — мерзавец!..
— Ради бога, сжальтесь, господин Лорен! — прошептала Женевьева.
Лорен продолжал совершенно равнодушно:
— Он пожертвовал бедной женой, которую вы видите, чтобы удовлетворить не политические свои убеждения, а личную ненависть… Тьфу!.. Я ставлю это существо почти на одну ступень с Симоном.
Диксмер посинел; Симон хотел было говорить, но президент велел ему молчать.
— Кажется, вы прекрасно знаете всю эту историю, гражданин Лорен, — сказал Фукье. — Расскажите ее нам.
— Извините, гражданин Фукье, — отвечал Лорен, вставая, — я сказал все, что знал.
Лорен поклонился и опять сел.
— Гражданин Лорен, — продолжал обвинитель, — ты обязан разъяснить дело суду.
— Пускай суд разъясняет сам, потому что я все сказал. Что же касается этой бедной женщины, повторяю, она только повиновалась насилию… Только взгляните на нее, ну похожа ли она сколько-нибудь на заговорщицу? Ее принудили сделать то, что она сделала — и все тут.
— Ты думаешь?
— Уверен.
— Именем закона, — сказал Фукье, — я требую, чтобы свидетель Лорен был представлен на суде как обвиняемый в соучастии с этой женщиной.
Морис испустил стон. Женевьева закрыла лицо руками. Симон заорал в порыве радости:
— Гражданин обвинитель, ты спас отечество!
Лорен, не отвечая ни слова, перешагнул через перила, чтобы сесть возле Женевьевы, и почтительно поцеловал ей руку.
— Здравствуйте, гражданка, — сказал он с удивительным спокойствием, которое произвело впечатление на публику. — Как ваше здоровье?
И сел на скамью подсудимых.
Вся эта сцена прошла перед Морисом, как фантасмагорическое видение. Опершись на рукоять сабли, которую он всегда носил, он видел, как один за другим падали его друзья в пучину, которая не отдает своих жертв, и этот образ смерти так поразил его, что он спрашивал у себя, зачем же ему, товарищу этих несчастных, хвататься за край пропасти и не предать себя в жертву водоворота, который увлек бы его вместе с ними.
Перелезая через перила, Лорен увидел мрачное и насмешливое лицо Диксмера, и когда сел возле Женевьевы, она наклонилась к его уху.
— Боже мой, — сказала она. — Знаете ли вы, что Морис здесь?
— Где же?
— Не глядите вокруг, ваш взгляд может погубить его.
— Будьте спокойны.
— Позади нас, у дверей. Какая горесть для него, если нас осудят! Лорен взглянул на женщину с нежным состраданием.
— А этого не избежать нам, — сказал он. — Умоляю вас не сомневаться. Обман будет слишком жесток, если вы еще надеетесь.
— Боже мой! И бедный друг мой останется один на земле!
Тогда Лорен обернулся к Морису, и Женевьева, будучи не в силах удержаться, в свою очередь, бросила быстрый взгляд на молодого человека. Морис стоял, устремив на них глаза и приложив руки к сердцу.
— Есть одно средство спасти вас, — сказал Лорен.
— Верное? — спросила Женевьева, у которой глаза сверкнули радостью.
— О, за него я ручаюсь!
— О, если бы вы спасли меня, Лорен, как бы я вас благословляла!
— Средство это…
Женевьева прочла в глазах молодого человека нерешительность.
— Так и вы его видели? — спросила она.
— Видел. Хотите вы спастись… Пусть он, в свою очередь, сядет в железное кресло, в котором вы сидите.
Диксмер, вероятно, угадал по выражению глаз Лорена, о чем говорилось, потому что он сначала побледнел, но вскоре лицо его опять приняло мрачное спокойствие и озарилось адской улыбкой.
— Это невозможно, — отвечала Женевьева. — Тогда уж мне нельзя будет его ненавидеть.
— Скажите лучше, что он знает ваше великодушие и не боится вас.
— Конечно, он уверен в себе, во мне, во всех нас.
— Женевьева, я не такое совершенное существо, как вы; позвольте мне вовлечь его в дело, и пусть он погибнет!
— Нет, Лорен, заклинаю вас! Ничего общего с этим человеком, даже смерти! Мне кажется, что я изменю Морису, если умру с Диксмером.
— Но вы не умрете.
— А как жить мне, когда он умрет?
— Да, недаром вас любит Морис. Вы — ангел; а отечество ангелов — небеса. Бедный Морис!
Между тем Симон, который не мог слышать того, что говорили обвиняемые, пожирал взором их лица, не слыша их слов.
— Гражданин жандарм, — сказал он, — не позволяй заговорщикам продолжать заговоры против республики даже в революционном трибунале.
