Третий раз был самый страшный; именно тогда Сен-Жюст снова поймал отчаянный взгляд Максимильена. Неподкупный потребовал слова в ответ на издевательства Вадье, мусолившего «дело Катрин Тео» и вызвавшего с места реплику Тальена: «Я требую, чтобы прения велись по существу дела!»
— О, я сумею вернуть прения к существу дела! — подхватывает Неподкупный, бросаясь к трибуне.
Тальен отталкивает его, изобличая «насилия тирана».
Робеспьер у подножия трибуны. Он окидывает взглядом монтаньяров; одни отворачиваются, другие остаются неподвижными. Тогда он обращается поочередно ко всем сторонам амфитеатра:
— Честные люди, к вам взываю я, а не к этим негодяям…
Ему смеются в глаза.
Держась за перила лестницы, ведущей к трибуне, Максимильен делает неожиданный рывок. Несколько рук, вцепившись в его одежду, стаскивают его вниз. Обращаясь к председателю, он кричит из последних сил:
— Заклинаю, председатель разбойников, дай мне говорить или убей меня!..
— Получишь слово в свой черед, — отвечает Тюрио, сменивший Колло в председательском кресле.
— Нет, нет, никакого слова! — вопят с мест.
Обессиленный, Робеспьер падает на ступеньку лестницы. По вискам струится пот. Схватившись за грудь, кашляет: он сорвал голос.
— Тебя душит кровь Дантона, — смеется Лежандр.
— Так, значит, за Дантона вы мстите мне… — хрипит Робеспьер. — Подлецы! Почему же вы не защищали его?..
Он поднимает голову и пристально смотрит на трибуну, туда, где по-прежнему стоит Сен-Жюст, такой же безмолвный и отрешенный. Глаза их встречаются. Они без слов понимают друг друга.
«Это все, — говорит взгляд Неподкупного. — Нам остается умереть».
«Да, это все, — без слов отвечает Сен-Жюст. — Ты убедился: сейчас мы бессильны что-либо изменить. И раз больше не осталось надежды, то умрем спокойно, с достоинством, ибо такими, и только такими, должны мы остаться в памяти потомков. Наши тела ведь можно терзать и убить; но никому не дано лишить нас иной, независимой жизни, что обеспечена нам в веках и на небесах. И поэтому будем спокойны и невозмутимы и останемся такими до самого последнего часа, тем более что час близок…»
Да, час близок. Тальен кого-то высматривает и подает знак.
Поднимается тот, кому был подан знак. Это никому не известный депутат, но имя его благодаря роли, взятой на себя в этот день, как и имя Герострата, останется в истории. Его имя Луше.
— Я предлагаю, — говорит он, — издать декрет об аресте Робеспьера.
В зале мертвая тишина. Она длится почти минуту. Потом раздаются аплодисменты, постепенно нарастающие и охватывающие зал.
Луше поддерживает столь же безвестный Лозо:
— Установлено, что Робеспьер был деспотом. В силу этого я требую обвинительного декрета!
Аргумент никому не кажется недостаточным или смешным. Отовсюду слышны крики: «Голосовать! Немедленно голосовать!»
Но прежде чем голосование состоится, вскакивает Огюстен.
— Я разделяю добродетели моего брата, — говорит он. — Пусть обвинительный декрет будет издан и против меня.
Он сам лезет в петлю! Максимильен не может этого допустить. Как подстреленная птица, он вновь начинает трепыхаться. Он испускает душераздирающие крики; он поносит Собрание, председателя, врагов: он не хочет, чтобы младший брат умирал из-за него, ему должны дать слово для защиты Огюстена!..
— Нет, нет, нет, — скандирует зал, — Робеспьер-младший прав, пусть отвечает вместе с братом-злодеем!..
Бийо-Варенн боится, как бы не забыли о Кутоне:
— Ты хотел взойти на престол по трупам представителей народа!
— Это я-то хотел взойти на трон, — с улыбкой отвечает паралитик, показывая на свои ноги.
Но Сен-Жюст все еще не назван. Его спасение все еще в его руках. Выступи он сейчас, примкни к общему хору, отрекись — и он будет спасен!..
Идут томительные минуты. Конвент ждет. Говори же, говори, время еще не ушло!..
Но он все тот же, с той же презрительной улыбкой, словно отвергающий их, словно издевающийся над ними.
И вот наконец его время истекает.
Поднимается Фрерон, ближайший помощник Тальена:
— Граждане коллеги, сегодня родина и свобода выйдут из руин, на которые их обрекли злодеи. Здесь хотели образовать триумвират, напоминающий о кровавых проскрипциях Суллы. Люди, стремившиеся к этому, — Робеспьер, Кутон и Сен-Жюст. Я требую голосования обвинительного декрета против них.
Вот теперь все: путь к отступлению отрезан.
Впрочем, голосованию опять мешают: юный депутат Леба рвется к опальным. Его пытаются удержать, но, оставляя клочья одежды в руках соседей, он бросается вперед с криком:
— Я не желаю разделять с вами позор этого декрета! Я требую своего ареста!
Бедный Филипп… Благородный друг, верный и наивный… Ты ведь мог уклониться, как уклонился Давид, не пришедший в Конвент сегодня. Мог, но не пожелал… Бедная Элиза…
Открытым голосованием депутаты принимают декрет об аресте Максимильена и Огюстена Робеспьеров, Кутона, Сен-Жюста и Леба. Снова грохочут рукоплескания.
— Граждане, — заключает Тюрио, — поздравляю вас, вы спасли родину. Это было святое восстание против тирании, — вы совершили его. Будьте уверены: это займет подобающее место на страницах истории!
