Расиньский не отрывал взгляда от лица коменданта: землисто-серое, с ввалившимися щеками, темными пучками небритой щетины и угасшими глазами в синих обводах, оно сейчас покрылось капельками пота. Майор еще больше сгорбился и несколько раз беззвучно пошевелил губами, прежде чем с них сорвались хриплые, как будто не его, слова:
— Сообщите им, сержант, что мы капитулируем.
Радист склонил голову. Он знал, что рано или поздно услышит эти слова. Радио ежедневно гремело триумфальными немецкими маршами и сообщениями о победах, положение ухудшалось с каждым часом, звучали все новые названия захваченных врагом польских городов, фронт уходил от них все дальше, и все-таки, когда майор наконец произнес эти ожидаемые слова, сердце у Расиньского болезненно сжалось.
Не глядя на майора, он ответил:
— Слушаюсь, пан майор.
Сухарский повернулся и направился к двери. Со склада как раз выходили старший сержант Пётровский и хорунжий Шевчук. Оба остановились перед командиром. Пётровский вытянулся и приложил два пальца к каске:
— Докладываю, пан майор, что боеприпасы на исходе. Вечером могу отпустить только половину боекомплекта.
— Вам вообще не придется больше ничего отпускать. Потрудитесь вывесить на крыше белый флаг. — И, повернувшись к хорунжему, продолжал тем же, несколько повыше иным голосом: — А вы отправьте на все позиции связных с моим приказом о капитуляции.
Быстрым шагом майор направился к выходу, а оба младших командира несколько минут продолжали еще стоять неподвижно, прежде чем смогли прийти в себя и осмыслить услышанное.
— Еще два дня было бы чем стрелять, — пробормотал Пётровский, а Шевчук положил ему руку на плечо:
— Иди, исполним, что нам положено.
Пётровский разыскал плотника Язы и вместе с ним вернулся на склад, а хорунжий собрал несколько солдат и передал им приказ майора. Пораженные, как перед этим и он сам, они смотрели на него, вытаращив глаза, а один из них, заикаясь, спросил:
— Почему… сдаемся, пан хорунжий? Ведь… мы их бьем!
Хорунжий обвел взглядом шеренгу стоящих перед ним людей. Он не знал, что им ответить, да, собственно, и не был обязан, а потому только буркнул:
— У нас нет больше боеприпасов.
— Но я вчера сам получал и еще…
Под суровым взглядом хорунжего солдат умолк; Шевчук сухо напомнил:
— Выполняйте приказ.
Солдаты повернулись налево кругом. Хорунжий, проходя через зал, столкнулся с выбегавшим из убежища капитаном. Домбровский был бледен. Приостановившись возле Шевчука, с трудом выдавил:
— Где комендант?
— Наверно, пошел наверх, к себе.
Капитан громадными прыжками помчался по лестнице. Майор Сухарский действительно был в своем кабинете. Он стоял у окна спиной к двери, и, когда обернулся на звук шагов, Домбровский увидел его удрученное, при дневном свете еще более изменившееся, пожелтевшее лицо.
— Я отдал приказ… — заговорил он тихим голосом, но капитан, уже не владевший собой, резко оборвал его:
— Ты должен отменить его! Мы будем продолжать драться! Ты не имеешь права…
— Имею, Францишек. Я имею право сохранить жизнь своих солдат.
— Солдаты хотят драться.
— Знаю, но наше сопротивление не имеет уже смысла. Немцы подходят к Варшаве.
Домбровский отшатнулся.
— Это неправда! Никогда этому не поверю.
— В происходящее сейчас трудно верить. И я не знаю, что ответить солдатам, если они станут меня спрашивать, как могла произойти такая катастрофа. Не знаю, как смотреть им в глаза, они ведь верили…
— И теперь верят! Отмени приказ. Мы не можем сдаваться. У нас есть еще чем защищаться!
— Один, ну два дня, а потом?
— Умрем как истинные поляки.
— Нет, друг. — Майор покачал головой. — Сейчас на учете каждая жизнь. Какая польза родине от мертвых героев?
— Ты же сам говоришь, что в стране все рушится. Сам так говоришь!
— Именно для того, чтобы не рухнуло окончательно. После войны нам придется…
Сухарский не докончил. Одиночные выстрелы из орудий, которые, как обычно, вели тревожащий, не прекращающийся огонь, внезапно прекратились. Видимо, Пётровский уже выполнил приказ, и противник заметил белый флаг на крыше казарм. Майор обвел одним взглядом поле боя, искореженный, страшный лес голых обугленных деревьев, изрытую снарядами землю перед казармами, руины вартовни, пожарища старых складов, последний кусочек польского Гданьска, за который они сражались, который обороняли сто пятьдесят часов, и горячий ком стиснул ему горло. Домбровский тоже понял значение этой внезапной тишины и с отчаянием крикнул:
— Отмени приказ! Вели содрать эту тряпку! Или я сам…
Он бросился к двери, но жесткое и резкое «Стой!» приковало его к месту.
— Пойми, Францишек, у нас нет другого выхода.
— Есть! Сражаться до конца, или… — руки у Домбровского тряслись, белый как мел, он схватился за кобуру, — или, не сходя с места, тут же пулю себе в лоб!
