Первый сильный порыв утреннего бриза — и внезапно тишину наступающего рассвета разорвали орудийные выстрелы. Эхо их, отразившись от зданий Нового Порта, прибрежных рощ и крепостной стены, с глухим рокотом покатилось к морю. Секунду спустя где-то в самой узкой части основания полуострова вспыхнули очаги высокого пламени и раздались разрывы снарядов. В кустах неподалеку от ворот к железнодорожному полотну послышались голоса людей, а еще через минуту можно было уже заметить мелькавшие там и здесь силуэты немцев. Часы на башне костела в Новом Порту пробили третью четверть — было 4 часа 45 минут 1 сентября 1939 года…
Майор Сухарский медленно повесил телефонную трубку на рычаг аппарата и подошел к открытому окну кабинета. С минуту он стоял неподвижно, потом, слегка повернув голову, произнес в полумрак комнаты:
— Гости переходят через мост…
Майор сказал это, как всегда, спокойно, неторопливо и негромко, однако Домбровский уловил в его голосе какие-то необычные нотки — то ли взволнованности, то ли озабоченности.
— Объявляем тревогу? — спросил капитан.
Сухарский не ответил и продолжал стоять в той же позе, словно не расслышал вопроса. Домбровскому давно следовало бы привыкнуть к несколько странной манере своего начальника внезапно погружаться в глубокое раздумье и некоторое время совсем не реагировать на окружающих. Но как ни старался капитан приучить себя к этому, ничего у него не получалось. В таких случаях он обычно испытывал легкое раздражение и не умел скрыть своего нетерпения. Так было и теперь. Глядя в упор на майора, Домбровский повторил уже громче:
— Прикажешь объявить тревогу?
Голова майора качнулась немного влево. Голос его был по-прежнему спокойным, даже, как показалось капитану, каким-то бесцветным.
— Нет, Францишек. Солдаты измучены, пусть еще поспят.
Домбровский схватил висевший на поручне кресла ремень, надел его и застегнул пряжку.
— Ты еще сомневаешься, Генрик? Еще предаешься иллюзиям?
Майор долго молчал, потом заговорил с перерывами:
— Может, я и обманываюсь… А лучше было бы сказать… питаю надежду, хотя и очень слабую…
Они стояли посреди темного кабинета, разделенные столом. Капитан оперся руками о край стола и произнес несколько резковато:
— А я не питаю ни малейшей надежды. И может быть, даже не желаю иметь ее. Есть дела, которые надо решать только с помощью штыка. До каких пор мы должны позволять им все? Сейчас, в эту самую минуту, они переходят через реку, а утром мы, может быть, узнаем, что Гданьск уже принадлежит немцам. Что ж, мы и на это будем взирать спокойно?
— Нет, тогда будем драться.
— Мы? Ты отдашь приказ о вступлении в Гданьск? Будем занимать его нашей ротой?
Домбровский горячился, и голос его звучал все громче. До боли стиснув пальцами край стола, он как бы пытался таким образом унять растущий в нем гнев. Но Сухарский не отвечал, и капитана охватило чувство досады. Обойдя вокруг стола, он подошел к Сухарскому, положил руки ему на плечи.
— Почему, Генрик, мы допустили это? Ответь, почему?
Несмотря на царивший в кабинете сумрак, на близком расстоянии оба хорошо видели лица друг друга. Глаза Домбровского лихорадочно блестели под нахмуренными темными бровями. И майор вдруг с грустью вспомнил другие глаза, виденные им когда-то, глаза элегантного и хвастливого польского военного атташе, который, возвратившись из Берлина, рассказывал в кругу офицеров о военном параде в столице рейха. Атташе восхищался чеканным шагом маршировавшей пехоты, говорил об артиллерии, потом о танках, правда, о последних с некоторым пренебрежением. Сам он, в прошлом улан, не скрывал, что с большим удовольствием наблюдал бы за прохождением легких, красочно расцвеченных кавалерийских эскадронов. Собеседники элегантного офицера, тоже преимущественно уланы, охотно соглашались с ним. Всем им были ближе и понятнее разговоры о кавалерийских атаках и верных конях. Никого не интересовали грохочущие, чадящие танки. А зря…
Сейчас, когда майор Сухарский вспомнил обо всем этом, в голову снова полезли тревожные мысли, которых он так боялся. А тут еще эти вопросы Домбровского, вопросы, на которые он сам не прочь был бы получить ответ.
— Ты спрашиваешь, почему мы допустили это. Не знаю, Францишек. И потом — ничего ведь еще не случилось.
— Можешь быть уверен, случится с часу на час, — резко бросил Домбровский. — И об этом хорошо известно нашему пану Ходацкому. Интересно, что он запоет, когда, проснувшись, увидит в Гданьске части вермахта?
— Не каркай! Может, немцы перебрасывают какой-нибудь новый транспорт с оружием или переодетый отряд СА. Для нас не тайна, что они давно занимаются этим.
— А мы спокойно наблюдаем и помалкиваем, — не удержался Домбровский.
Майор протянул руку к телефону.
— Позвоню-ка я Вицеку. Пусть все проверит.
Сухарский быстро набрал нужный номер в Гданьске. Но телефон молчал. Попробовал еще раз. Результат оказался тот же. Постучал по рычагу аппарата, подул в трубку, послушал немного, потом медленно опустил руку.
— Телефонная связь с городом прервана.
