Из-за стены показались каски, и Грудзиньский слегка хлопнул Домоня по спине:
— Давай!
Они швырнули гранаты, за стеной охнули взрывы, взвились вверх красные языки пламени. Домонь вскочил, подбежал к стене и бросил за нее связку гранат. Он слышал, как осколки хлещут по камням. Грудзиньский крикнул из темноты:
— Назад!
Раненые подняли головы, когда майор Сухарский остановился у порога. Они лежали в чисто побеленном подвале, превращенном в госпитальную палату, на железных кроватях, уже перевязанные капитаном Слабым, который в этот момент вышел из маленькой, отгороженной ширмой ниши, где устроил себе временную операционную и спальню. Вместе с Сухарским он обошел раненых, останавливаясь у каждой койки, и майор подробно расспрашивал солдат об обстоятельствах, при которых они были ранены, и о том, как они себя чувствуют. Все держались молодцом, а капрал Вуйтович даже пытался шутить:
— По крайней мере разок вылежусь и отдохну в армии. — Он широко улыбнулся, обнажив белоснежные зубы, и тут же добавил совершенно другим голосом: — Мы держались сколько могли, пан майор.
Сухарский кивнул.
— Я знаю. Вы сражались геройски.
— Если бы «Шлезвиг» не подошел так близко…
Сухарский остановил капрала быстрым движением руки:
— Не думайте больше об этом. План обороны предусматривал отход «Парома».
По щекам раненого разлился нездоровый кирпичный румянец. Врач склонился над ним.
— Хотите пить?
— Нет. — Вуйтович покачал головой. — Пан майор, это правда, что Ковальчик, Усс и Земба погибли?
— Правда.
Когда оба отошли немного в сторону, Сухарский тихо сказал:
— Раненых надо ограждать от такого рода сообщений. Откуда они об этом узнали?
— Время от времени кто-нибудь да забежит сюда. Они выпытывают обо всем. Это трудно предотвратить.
— Но вы все-таки постарайтесь.
Капитан пристально посмотрел на коменданта. Шепотом спросил:
— О чем еще они не должны знать?
Тусклый свет висевших под потолком лампочек отбрасывал желтые отсветы на лицо майора. Врач вглядывался в это лицо, но ничего не мог на нем прочитать.
— По радио передали сообщение о пограничных боях. Это все, что я знаю.
Слабый подумал, что это и в самом деле немного и что майор или не хочет, или действительно ему нечего больше сказать по самому важному для них вопросу. Поэтому он спросил прямо:
— А мы, пан майор! Какое наше положение?
Наверное, все уже задали себе этот вопрос. После отражения четвертой сильной атаки немцев наступила почти полная тишина. Линкор отошел на свою исходную позицию, под стены старой крепости Вислоуйсьце, и прекратил огонь; замолчали и сменившие к вечеру свои позиции батареи гаубиц и минометов, которые поддерживали последнюю атаку пехоты. Молчали пулеметные гнезда в Новом Порту, и только кое-где раздавались одиночные выстрелы. Напряжение кровавой битвы, длившейся целый день, спало, и у защитников было теперь время не только отдохнуть, но и задуматься над собственным положением. Здесь, в подвалах казарм, куда проникало только то нарастающее, то затихающее эхо канонады, где отголоски из-за стен были единственными донесениями с поля сражения, вынужденное бездействие подгоняло мысли. Раненые одолевали вопросами капитана, который, однако, знал ровно столько же, сколько и они, и, когда заговорили немецкие батареи со стороны Бжезьно и Вислоуйсьце, он полагал, как и все в палате, что это началось польское наступление на Гданьск. Он видел, как раненые поднимались на койках, как прислушивались они к новым звукам, пробуждающим надежду, как громко выражали свою радость…
— Наше положение? — повторил майор вопрос Слабого. — Возможно, вас, как врача, удивит то, что я скажу, но пусть эта палата будет вам ответом.
Капитан не понял, и Сухарский добавил:
— У нас очень незначительные потери. За целый день боев с таким сильно вооруженным противником наши потери удивительно незначительны. Это ободряет меня. У немцев уже более ста убитых, о количестве раненых трудно что-либо сказать. Мы крепко ударили по ним, и сегодняшний день принадлежит нам. Сегодня победили мы.
— А завтра?
Какое-то время, очень короткое, ответа не было.
— Завтра должна прийти помощь. — Сухарский произнес это своим обычным, спокойным голосом и тут же спросил: — Вас, наверно, удивило то, что я сказал о наших потерях?
— Нет. Я солдат и потому могу понять вас.
— Это хорошо. — Сухарский поблагодарил его взглядом. — И я хотел бы, чтобы вы знали, что я сделаю все возможное, чтобы мои солдаты не гибли напрасно. — Он задумался на минуту и добавил: — Возможно, я должен был раньше отвести пост «Паром», но они так храбро сражались, так изрядно потрепали немцев.
Они подошли к койке, на которой лежал поручник Пайонк. Капитан сказал, предупреждая вопрос Сухарского:
— Он выкарабкается, если сделать ему настоящую операцию.
