Я живу в соседнем с Вадимом гостиничном номере. Третий или четвёртый раз оказываюсь невольным свидетелем примитивной охоты. Как писал когда-то эмигрантский поэт Аминадо — «миловидные особы приглашаются для пробы…»
— «Эй, девушка, хотите сняться в кино?! Да не вы, тётечка, а вот вы, вы в красной куртке, с длинными ногами. Скорее посмотрите сюда, на балкон, наверх, на второй этаж гостиницы! Да–да, это я — московский кинорежиссёр, осмеливаюсь пригласить вас на главную роль! Откуда вы взялись, такая красивая? Подойдите, пожалуйста, ко входу, я вас встречу. Только не вздумайте исчезать!
Под окном много прохожих, конец рабочего дня. Дождь. Все спешат к автобусным остановкам. Сперва я ждал — какой-нибудь мужчина рано или поздно поднимется и набьёт Вадиму морду. Все-таки здесь Кавказ. Хоть и Северный.
Но ни в первый раз, ни сегодня этого не произошло. Поразительно, очередная провинциальная красотка (это по преимуществу студентки расположенного поблизости мединститута), как загипнотизированная, поднимается с ним на второй этаж, входит в трёхкомнатный «люкс». Действие разворачивается по шаблону. Сначала за тонкой стеной журчит разговор. Затем слышатся короткие перебежки, топот. После долгой паузы грохот падающего стула или кресла. Вскрик.
Господи! Почему я должен терпеть рядом эту пошлость?
Минут через двадцать Вадим обычно является ко мне. Говорит — «Проводил. Гут». Сегодня с усталой удовлетворённостью сообщает — «Зеер гут».
Седоватый, вялый, он без спроса берет с тумбочки кипятильник, заваривает чай, намазывает хлеб мёдом, рассказывает, как понуждал свою жертву играть в прятки. Якобы, чтобы увидеть её актёрские способности. Иначе у него «не получается». Только найдя будущую кинозвезду за портьерой или в ванной, Вадим нападает на неё.
Все-таки странно, что он до сих пор ни разу не схлопотал по роже.
Тяжело, будучи влюблённым, слышать за стеной грязную возню, видеть эту стареющую похотливую образину.
Живу в этой гостинице рядом с Вадимом, потому что пользуюсь случаем — тренируюсь в попытке победить в себе отвращение к человеку. Как учит Церковь, стараюсь ненавидеть грех, а не грешника.
Смешно?
На самом деле, если быть до конца честным, я нахожусь от Вадима в зависимости. Это он привёз меня сюда на заработки.
— Опять огурцы кончились, — говорит он, допивая чай и снимая телефонную трубку. — Едем со мной на базар?
Вадим заказывает в студийной диспетчерской машину, а я смотрю на часы. Начало седьмого. Последняя за сегодня корреспонденция попадёт в отдел до востребования Главпочтамта только к восьми вечера. Снова изнывать в ожидании заветного часа в тесном, как тюремная камера номере. Тошно опять приниматься за переделку опостылевшего сценария.
Зачем нужно Вадиму, чтобы я ехал с ним на базар? Зачем я ему вообще нужен?
Минут через десять под окном трижды сигналит автомашина.
Запираю номер, прохаживаюсь по ковровой дорожке в коридоре, ожидая пока Вадим соберётся. Он почти никогда не приглашает меня к себе, сам же то и дело заходит, сидит часами. Под предлогом совместной работы над сценарием. Влез в соавторство, оттяпал половину аванса. Потом ему же отойдёт половина гонорара, потиражных.
Не беда. Правда, устал. Гнетёт постоянная боязнь остаться без куска хлеба, хотя Христос говорит удивительные, загадочные слова: «Не заботьтесь о завтрашнем дне. Завтрашний день сам о себе позаботится», все ещё не могу до конца Богу поверить. Беда в том, что я, кажется, окончательно теряю власть над событиями своей жизни.
Полтора года назад вдруг на голову свалился восторженный почитатель из Нью–Йорка. Некто Эдуард Полонский. Сказал, что он физик–теоретик, бывает в Москве очень часто, ведёт в Черноголовке какие-то совместные работы. Встретил, видите-ли, на каком-то конгрессе кого-то, кто знает о моих «подвигах», сам, видите-ли, интересуется «этой материей».
Трижды на протяжении полугода приходил. Привёз отцу свитер, мне этот самый плащ с подстёжкой голландской фирмы «Макинтош», в котором я сейчас хожу взад–вперёд по гостиничному коридору.
Выспрашивал. Однажды как бы невзначай спросил: — «Можно ли на основе накопленной праны создать пси–бомбу?»
Пообещал в следующий приезд через три недели привезти отцу японское кардиологическое лекарство — «Пульс–норма».
И исчез навсегда. Словно вызнав всё, что хотелось и, разочаровавшись во мне, коль я оказался не связан с проблемой «пси–бомбы».
Мимо, лопоча, проходят два сморщенных ребёнка — мальчик и девочка, одетые по–взрослому — в сапожках на высоких каблуках, дублёнках, пыжиковых шапках.
Город обклеен афишами — «Приехал цирк лилипутов».
Вадим одет, так же, как маленький народец — сапоги, дублёнка. Только на изрядно облысевшей голове ничего нет — пижонит, тем более, на улице довольно тепло, несмотря на конец ноября.
