— А вы нам всю свою рыбу! — смеётся Хасан. — До сих пор Надя размораживает то форель, то карпа, даёт детям. Я и задержался‑то из‑за них: заехал по дороге в один аул к Руслану, своему родственнику. Он для детей масло дал, орехи грецкие, пять килограмм баранины, индюшку зарезал. Пока всё это делалось, собиралось, я помнил о вас. Да Руслан и его жена не пускали, затеяли отсепарировать ещё и мёда из сот, достать зимние груши из подвала… Пока то да се, время вышло… Думал, вы уже давно в городе. Вот, думаю, завезу ему в гостиницу орехов и меда… Всё было хорошо?
— Всё было хорошо, Хасан. Слушай, случайно не знаешь, кто бы это мог быть — такой худощавый человек с усиками, носит узкополую шляпу, ездит в «жигулях» жёлтого цвета, фотографирует.
— Какой номер машины?
— Не обратил внимания. По–моему, ваш, местный.
— Наверное, Агузаров — редактор газеты, как раз того района, где я был у Руслана.
— Хасан, я мог его видеть где‑нибудь раньше, до сегодняшнего дня?
— Часто в городе бывает. И у Шамиля Аслановича. Оба члены обкома.
— Понятно, — отзываюсь я, хотя ничего в этой их жизни мне непонятно, да и понимать не хочется. Странно только, что редактор газеты говорит — «сты–хы».
И тут вспоминаю: в обкомовской столовой я его видел! Вот где! Когда мы на днях обедали там с Вадимом. Поймал на себе взгляд этого человека, сидевшего через столик или два от нас с какими‑то толстыми, задушенными чёрными галстуками партийными чиновниками. Внимательный, между прочим, был взгляд, изучающий.
— А где вы его видели сегодня?
— Неважно. Слушай, Хасан, не знаю, зачем я понадобился Шамилю Аслановичу, но прежде чем ехать на студию, должен хоть умыться в номере, немножко прийти в себя. Потом созвонюсь и, если надо, сам доеду к нему на автобусе, ладно?
— Это как вы хотите. Я с машиной в вашем распоряжении. Могу подождать у гостиницы.
Проезжаем мощный, похожий на бетонную крепость, пост ГАИ, втягиваемся в транспортный поток, со скрежетом вливающийся в город. Не зря Шамиль Асланович погнал меня дышать воздухом гор. В лёгкие словно вливается яд.
— Хасан, адавай по дороге приостановимся у Главпочтамта. Вдруг мне письмо? Я уже несколько дней не справлялся.
Она не любит меня. Не любит. Правильно, что уехал. Жанна — болезнь. Моё затянувшееся вот уже на полтора, нет на два года, сумасшествие. Все мысли, поступки, вращаются вокруг этой женщины, чужой жены. Один из самых страшных грехов. За что и карает меня Бог. Так мне и надо!
Девятый час. При тусклом свете дождливого утра и электричества стою в своём номере у рукомойника, торопливо стираю в нём две верхние рубашки. С минуты на минуту зайдёт Вадим, наевшийся своих огурцов, и мы должны будем ехать на студию. Первый съёмочный день в павильоне. Зачем мне там торчать — непонятно! Видимо, чтобы оправдывать расходуемые на меня средства. После съёмок должен зайти в бухгалтерию, получить выписанные деньги за сценарий. Потом предстоит встреча с Шамилем Аслановичем, к которому я так и не поехал вчера, что наверняка является проявлением неблагодарности. В самом деле, относится ко мне как отец родной. Лучше, чем к Вадиму. Почему? С другой стороны, все его благорасположение не за свой, за государственный счёт.
Когда стираешь в умывальнике, да ещё туалетным мылом, приходится особо тщательно оттирать воротнички и манжеты. Мог бы затеять постирушку вчера вечером, но письмо Жанны полностью выбило. Если не любит, если я её сковываю, зачем всегда пишет — «целую»? Или это для них, для женщин, проформа, ничего не стоящее словцо?
Так! Воду выключили. Горячую. А вот и холодная иссякает. Придётся оставить обе намыленные рубашки в умывальнике. Авось к вечеру, когда вернусь, вода будет, достираю, развешу на плечики сохнуть.
