С тех пор Костя подходил к любимому танку только тёмными холодными ночами, пока никто не видит, да и то — разогреть двигатель машины. Но тот факт, что телевидение успело показать лучший Костин экипаж и крепкое генеральское рукопожатие, грел материнское сердце дома и долгими промозглыми ночами Костину душу.
…Милое дело — спустился по вырезанным в земле и ладненько устеленным ивовыми прутиками ступенькам — и ты уже в сухости и тепле, приятно пахнет печным дымком, свежей заваркой. Вроде как даже и надёжность ощущается: снаружи палатка мешками с камнями обложена. Его боевой товарищ, верный друг — Рома Дилань, уже находится там. Солдат в палатке нет — редкое явление, никто не шумит, дневальный на улице — никому не мешает, так что можно прекрасно выспаться в тишине.
Владик развесил под потолком влажную одежду, с которой тут же закапали капли воды, разогрели чайник, нашли в цинке от патронов, заменяющий сковородку, остатки кой-какой солдатской жарёхи, поставили на печку, вскрыли сухпай с литрой, расставили на столе посуду, нарезали хлеб, смахнули крошки и мусор в буржуйку. Все эти манипуляции делаются быстро, но без излишней суеты, движения чёткие, наработанные. Сели.
— Хмурые и вялые…
— Мы сидим усталые…
— Чтобы душу возродить, нужно рюмочку налить!
— Наливай!
— Ну, как говорится, — Рома поднял кружку, — «за спокойной ночи»!
Владислав стукнул по ней своей, согласился:
— Ага, «за п`иятных сновидений»!
Приступили к незамысловатой трапезе и умной беседе. С хорошим преданным и проверенным другом во время завтрака можно и подурачиться:
— Гом, я вот всё думаю, покоя себе не нахожу: что значит твоя фамилия — Дилань?
— А хрен его знает, так что спи спокойно, дорогой товарищ.
— Ну как же, у всех же своя семейная истогия должна быть… — хрум-хрум, — вот Владика Богомольцева же знаешь?
— Ну… — чавк-чавк, — знаю.
— Так вот он гассказывал: его пгадед очень пгаведным, вегующим человеком был — из це`кви не вылезал… ты наливай, не сиди… ну, значит, люди всё в`емя на него и спгашивают, мол, что это за богомолец там такой, на коленях всё сидит, лбищем об пол стучится, молится?.. ага… — кружками — туцк! содержимое — глык… — хо`ошо-о… ну, говогят: такой-то и такой, шибко вегующий, однако… вот и стал Богомольцевым.
— Ага, вроде слышал это где-то… а когда это было то?
— Ну, я же говогю — пгадедушка — давно значит. В то вгемя все в Бога вегили.
— Давно значит… Вот у нашего опера — Джавата Исмаилова, ну, ты его должен помнить, уехал куда-то, тоже фамилия какая-то, с Кораном связана. А твоя фамилия что означает?
— Сыллагов? Ну, это ничего библейского, это с якутского — Поцелуев, или Поцелуйчиков.
— Да-а!? — удивился Рома, — а как это прилепилось то?
— А у нас пгадедушка был, тоже тёмный, необгазованный… ты не сиди, наливай… Тоже в це`ковь постоянно ходил…
Рома, проявляя незаурядное мастерство, уже наливает: тютелька в тютельку — точнёхонько поровну, по самый ободок.
— …Батюшку всё п`еследовал, гучку всё лобызал.
— Из-за этого что-ли?
— Ну, давай тгетью, не чокаясь.
— Ага… — глык, — царствие им небесное.
С устатку друзей разморило, Владислава понесло в таком духе:
В старину его предки безграмотные были, тёмные, умели разве что батрачить да детей рожать. Долгожданный свет просвещения с собой принесли казаки, которые междоусобные войны и восстания подавляли, попы, крестившие людей целыми селениями, и при этом направо и налево неугодным фамилию Попов давали, а угодным — нормальные русские имена с фамилиями; и Екатерина II с последующими царями, которые ссылали на севера неугодных политических. А политические, в свою очередь, уже настырно занимались образованием туземцев и, озаботившись (неважно выглядящей цифрой статистики и внушающей тревогу демографической обстановкой), повышением рождаемости в среде местного населения.
А в известном 1812 году, этот самый предок, по имени Мефодий и по фамилии Попов, был призван в якутский полк и отправлен на войну. После того как он сколько то лет потоптался по Европам, вернулся в свой дремучий улус в каком-то унтер-офицерском звании, с ярким орденом на полгруди, кажется, второй степени чего-то, но при этом — сам не в себе: впечатлений же — уйма. Отстроил дом в своей деревне на манер европейских, одевался только в городе у модных в то время евреев-портных, благо денег с трофеями заработал предостаточно, батраков завёл с хозяйством, церковь исправно начал посещать в начищенных сапогах.
Благодаря благочестивости обрёл уважение в обществе. После литургии дома ужины званные устраивал; на местных женщин не смотрел, ни-ни: всё на жёнушек политических заглядывался да заигрывал с ними.
