— Сходи, попробуй договориться. Скажи — пусть кладут оружие и выходят. Не только вешать не буду, но и всех оставлю в живых. Больше того — обменяю на наших, что как Швецов в ямах у них сидят. Двух лет не пройдет, будут опять разбойничать. Клятв никаких не даю, но слово генерала русской армии твердо. Иди.
Атарщиков передал ружье Новицкому и направился вверх. Он не торопился, шел, словно на казнь, медленно, неохотно, едва ли не волоча ноги. Добравшись до орудия, казак сложил ладони у рта, закричал протяжно и громко…
Абдул-бек сидел у стены, выставив ружье в проем окна, и следил, что происходит с его стороны дома. Один из нукеров прополз по полу и потянул его за ногу:
— Подойди к нему. Он хочет поговорить.
Абдул-бек показал ему на свое место и так же на корточках, забрасывая поочередно ноги, пробрался к перегородке. Ильяс, туго перетянутый по груди побуревшим от крови лоскутом, полулежал, опираясь плечом и затылком. Его ранили, когда русские кинулись второй раз на приступ, потеряли пять человек и отступили. Но и в доме двое упали мертвыми, а нетерпеливый Ильяс выскочил за дверь ударить вдогонку и поймал случайную пулю.
— Я хочу сказать тебе, Абдул-бек. Хочу, чтобы ты взял мою шашку. Это гурда, настоящая гурда. Она поможет тебе забыть слова, сказанные нынешней ночью.
— Кто же вспоминает хмельные слова, когда мужчины сидят с ружьями локоть к локтю!
— Возьми мое оружие, Абдул-бек. Может быть, ты сумеешь уйти от русских.
Абдул-бек хотел ответить, но тут до них донесся крик с улицы.
— Эй, эй! — кричал кто-то невидимый. — Я хочу говорить! Я пойду один, без оружия!
Шагабутдин, голый по пояс, закопченный пороховым дымом, запачканный кровью своей и чужой, с перевязанными предплечьем и лбом, поднялся и похромал к двери. Правая нога его тоже была прострелена, и при каждом шаге боль хватала его за бедро, как разъяренная кошка.
— Подходи! — крикнул он. — Положи ружье, пистолеты! Можешь оставить кинжал, если только он есть у гяура!
— Кто там? — спросил Абдул-бек, разглядывая шашку, подаренную Ильясом.
— Его зовут Семен. Он приходил из-за Терека. Ты тоже знаешь его. Несколько раз он ходил с нами за барантой к кумыкам. Дважды спускались к шекинцам за скакунами.
Шагабутдин подошел к двери, медленно отодвинул створку и стал за ней, прикрываясь от возможной угрозы…
Мадатов видел, что казак, подняв над плечами руки, осторожно идет по улице, останавливается у дома. Когда отворилась дверь, он поднялся по ступенькам, но руки продолжал держать согнутыми в локтях, повернув ладони вперед. Того, кто вышел ему навстречу, Валериан различал очень плохо, горец благоразумно стоял, прикрытый сплоченными досками, но ему показалось, что собеседники давно и хорошо знают друг друга. Они поговорили, потом дверь захлопнулась. Хозяин вернулся в дом, а Атарщиков спустился и пошел вниз по улице. Он опустил руки, бросив их по бокам, и шел прямо, как человек, который уже ничего не боится, даже случайной пули в спину.
— Ну, что он сказал? — спросил Ермолов, когда казак снова стал перед ним.
— Он сказал… — Атарщиков взял паузу и оглядел командующего, словно бы сомневаясь: тот ли человек перед ним, которому стоит передавать слышанные слова; помолчал, вздохнул и продолжил: — Он сказал… Одной милости, он сказал, мы просим у русских: пусть скажут нашим семьям, что мы умерли, как и жили, свободными!
И, не глядя более на Ермолова, не дожидаясь его решения, вынул из рук Новицкого «флинту» и пошел вниз, раздвигая широкими плечами толпу.
Теперь замолчал Ермолов. Выждал несколько секунд, потом хлопнул себя по бедрам ладонями и поднялся.
— Заканчивай, Алексей Александрович, — кинул он Вельяминову. — Все равно им в аду гореть, нехристям…
Мадатов повернул коня и поехал прочь. Его догнал вдруг Новицкий, тоже верхом.
— Они поют, князь, — сказал он, не успев еще поравняться. — Сидят, ждут гибели и поют хором. Жаль, что я не знаю их языка.
Валериан прислушался:
— Слов не различаю, но как поют, слышу. Ну что еще они могут петь перед смертью: слава нашим воинам, смерть нашим врагам. Мы выпустим последнюю меткую пулю и покинем родные горы. Не плачь, отец, не рыдай, мать, не горюйте, сестры и девушки. Мой младший брат, тебе завещаю эту сладкую месть!.. Ну и дальше что-нибудь в этом роде.
— Ужасная вещь война! — с чувством сказал Новицкий. — Что мы видим перед собой — поля и селения. Что мы оставляем за собой — кровь, руины и трупы.
— Кто эти
Сергей задумался:
