Абдул-бек медленно наклонил голову в знак согласия. И оба они отломили еще по куску лепешки…
Камыши раздвинулись, не зашуршав, и даже вода не всхлипнула, когда один за другим трое нагих людей, осторожно расталкивая упругие стебли, вышли к берегу. Каждый нес два мохнатых мешка-бурдюка. В одном спасали от воды оружие и одежду, другой, туго надутый, служил пловцу поплавком, помогая ему на струе.
Короткими ножичками разведчики взрезали бурдюки, оделись, опоясались кинжалами. Еще минута, и горцы скользнули по траве, ушли, пропали, словно и не появлялись здесь вовсе. Луна и звезды прятались в эту ночь за тучами, темно было на обеих сторонах Терека…
Пятеро казаков коротали ночь, разлегшись у костерка. Шестой стоял на вышке-треноге, тщетно пытаясь разглядеть что-нибудь движущееся в черноте южной августовской ночи. Наряженные в пикет, как и все на реке, знали о побоище, что учинил Ермолов чеченцам, и были твердо уверены, что до зимы, пока обмелевший Терек не схватится крепким льдом, набегов чеченцев можно не ожидать. Об этом и говорил молодым караульным старший, потягивая из баклажки захваченный из дома чихирь.
— Он, брат Назар, не стойкий. Приступит с криком и свистом, аж внутри все трясется. Побежишь — смерть твоя. Станешь на месте — он устрашится. Это же как со зверем… Стой! — перебил он себя и вскочил на ноги, держа наперевес заряженное ружье. — Кто?!
Вместо ответа из темноты вылетело три языка пламени. Старший и еще двое рухнули наземь. Оставшиеся схватились за шашки, но слишком неравны были силы. Шестой, стоявший на вышке, выстрелил вниз, не попал, стал перезаряжать, загоняя в дуло заряд дрожащими от страха и гнева руками. Но пока он возился, один из нападавших, ловкий, сильный и гибкий, вскарабкался по треноге и зарезал дежурного.
— Хорошо, Дауд! — похвалил его другой горец, когда тот спустился на землю; он был очень похож на Дауда, каким тот может стать лет через десять-пятнадцать. — Теперь к реке, дашь сигнал Абдул-беку.
Дауд схватил горящую ветку и поспешил к берегу, загораживая огонь от ветра полой черкески. Брат его обошел кругом костра, подпихивая носком тела казаков. Все были недвижны, только старший двинулся и простонал. Горец присел, взял его за волосы, повернул голову, пригляделся:
— Хорошо отдыхал, Иван! Теперь поспи долго!
Двумя ударами кинжала отсек казаку голову и отшвырнул в сторону.
Между тем Дауд подбежал к воде, оглянулся, поднял горящую ветку, несколько раз повел справа налево, потом качнул факел вверх-вниз. На той стороне тоже замаячил огонь, прочертил ночной воздух крест-накрест, исчез. Дауд тоже опустил ветку, и та, зашипев, потухла. Юноша присел на корточки и приготовился ждать.
Всего через полчаса на берег выехали первые конные. Дауд вскочил, подбежал к Абдулу, безошибочно узнав белада по цвету бурки.
— Что нашумели? — недовольно спросил бек.
— Сначала били через чехлы, потом неудобно. Человек наверху был, сразу и не достать.
— Его и нужно было первой пулей, чтобы вдруг знак своим не подал.
Дауд молчал, наклонив виновато голову.
— Ну да по одному выстрелу все равно никто до утра не тронется. А мы тогда уже далеко будем. Зови Тагира, берите коней, собирайте ружья. Быстрее…
Утром из станицы Шадринской выехала двухколесная арба, запряженная парой быков, и медленно, переваливаясь на ухабах, потащилась пыльной дорогой вдоль садов, виноградников. В арбе сидели казак Ерофей Пустовойтов, жена его и дочка.
Караульный отворил им ворота, отодвинул в сторону высокий плетень, заросший колючими стеблями, и пустил следом веское слово:
— Дождался бы разъездов, Ерофей, право! Два еще не вернулись.
Пустовойтов отмахнулся, не оглядываясь. Жена его тоже крикнула через плечо:
— Пока их ждешь, вся лоза высохнет. Отсыпаются небось после ночи. Чихиря-то надувшись. А на самый крайний случай у нас подарочки есть.
Она хлопнула тяжелой ладонью по прикладу ружья, лежавшего на коленях мужа. А дальше уже молчала, прикидывая в уме работу, которую намеревалась задать семье до вечера. Что оборвать, что подвязать, а где уже, должно быть, и собрать спелые кисти. Дочь, закутанная в платок по самые глаза, лузгала семечки, Ерофей то и дело касался хворостиной широких и гладких бычьих спин.
Солнце поднималось впереди, слепило глаза. Дорога повернула направо, к Тереку. Справа бежала узкая полоска садов, за которыми начинались высокие камыши, плавающие травяные острова, плавни. Слева придвинулся лес. Ерофей цокнул, останавливая быков.
— Что там?! — всполошилась жена. — Что приспичило по дороге?! Потерпи уж до места.
— Птицы, — проронил Пустовойтов, оглядывая опушку. — Стайка поднялась, перелетела.
— Что же, что птицы? Дрозды так и должны кружиться. Птенцов на крыло подняли, скоро потянутся за нашими ягодами. То-то и надобно торопиться. Погоняй!
Она выхватила у мужа хворостину и ловко стегнула ближнего к ней быка. Арба потянулась дальше. Седоки так и продолжали молчать, пока вдруг не взвизгнула девка.
— Смотрите, мама! Кто это?!
