Наступая на ноги попутчикам и расталкивая их локтями, Анна вышла из поезда и принялась кричать:
Найдя свободный уголок в коридоре, Анна уселась на пол, обхватила колени, склонила голову на сумку и уснула.
Проснулась она, когда поезд остановился в Баку. Не вставая с пола, вынула из сумки карту и залюбовалась Каспийским морем. На карте оно было лиловым, а Кавказ – ярко-зеленым. Протолкнуться же к окну не было никакой возможности. Увидеть Каспийское море своими глазами ей не суждено, сдвинуться с места было смерти подобно. Смерти подобно было и оказаться у окна.
В России люди садятся в поезд, держа под мышкой огромную квадратную пуховую подушку, а в другой руке – чайник. На каждой станции эти чайники переходят из рук в руки и пропадают в окнах. Вскоре они возвращаются полные кипятка, и тот, кто находится возле окна, может обвариться.
Когда чайники возвращались, пассажиры заваривали чай, раскрывали свои корзинки и начинали есть. Анна же смотрела, как ее попутчики едят и пьют, и слюнки у нее текли рекой.
Железнодорожное путешествие продолжалось не быстрее, чем передвигалась первая паровая машина Стефенсона.
На нее искоса смотрит какой-то генерал. Правда, как она узнала потом, он вовсе не генерал, а чиновник, и едет по месту назначения. Как тут понять, кто есть кто? В России тогда все носили форму. Гимназисты – серую с серебряными пуговицами с изображением императорской короны, так что они походили на жандармов; гимназистки – длинные коричневые платья со складками как на кринолинах; чиновники и учителя – мундиры с большими пуговицами – как у Петра Великого.
Чем дальше на север уходил поезд, тем больше русских физиономий в нем появлялось. Белокурый офицер в форме с иголочки развязал свой узелок с припасами и, отрезав куриную ногу, протянул ее Анне. Анна, не жеманясь, взяла ее и тут же проглотила. Офицер что-то сказал ей, Анна что-то промычала в ответ, а на следующей станции он попрощался и вышел.
– Кавказская? – кричит ему вслед Анна.
– Нет, нет, – отвечает офицер и жестами дает ей понять, что до Кавказской еще далеко.
Анна успокоилась, уселась на пол и принялась изучать карту. Подсчитала, что от Батума они проехали около 900 километров. От Баку до Владикавказа, если верить карте, примерно боо километров. Оттуда остается примерно столько же до Кавказской, где нужно будет пересесть на поезд до Ставрополя. У нее закружилась голова. Она вновь садится, обхватывает колени и закрывает глаза. Время идет. Вечереет. Светает. Жажда становится невыносимой. Анна пытается встать, но одна нога у нее онемела и она не может ступить на нее. По спине ее веет холодом. Черт возьми, холод в августе месяце! И в самом деле, сколько уже дней она в пути?
Внезапно она вскакивает. Где они? Может, уже проехали Владикавказ? Может, проехали уже весь Кавказ и едут на северо-восток, в Сибирь? Может, она ошиблась и села не в тот поезд? В ее фантазиях оживает передвижной дом Цезаря Каскабеля[93] из романа Жюля Верна: тундра, олени и окончание пути на Камчатке. Она встает и, расталкивая всех, пытается пробраться к выходу. Ей нужно любой ценой найти тетю.
– Пардон, пардон! – кричит она и, когда поезд останавливается, совершает сальто над головами тех, кто пытается войти в вагон, и пулей вылетает на платформу с воплем:
Она душераздирающе визжит как выброшенный новорожденный котенок.
Вновь стихия толпы захватывает ее и несет к вокзалу. Удаляясь от поезда, она слышит звон станционного колокола. Колокол звонит во второй раз, начальник станции свистит в свисток. Ему отвечает свисток паровоза. Анна против движения толпы кидается к поезду, в ответ получает кулаком в лицо. Из носа идет кровь, поезд уходит.
Почти в обмороке, прижимая платок к носу, она добирается до буфета и просит воды. Кровь вскоре остановилась, но нос распух, распухли и глаза. А на прилавке у буфетчика полно закусок, в середине стоит самовар размером с пароходный котел. За самоваром на стене висит портрет царя.
