В Пере[56] перед гостиницей «Лондра»[57] не пройти: посреди улицы с десяток греческих солдат принялись отплясывать каламатьянос[58], остановилось движение и на Большой улице Перы[59]: там идут, играя на дудках и барабанах, облаченные в леопардовые шкуры шотландцы.
Гостиница «Токатлиан»[60] походит на распухшее мертвое тело, оно лопнуло, и у входа кишат черви: дельцы, иностранные агенты, контрабандисты-продавцы наркотиков, торговцы живым товаром и проститутки, проститутки на любой вкус. Бесстыдная роскошь, безумный пир, карнавал. Вавилонская блудница, облеченная в порфиру и багряницу, украшенная золотом[61], таскается по улицам Перы и Галаты.
Левантинки и полячки Абаноза и Тахтакале[62] облачились в чадры и притворились турчанками: национальный колорит востребован, а настоящие турчанки попрятались.
Говорят, что черный сенегалец из войска Мак-Маго-на[63] откусил сосок одной русской великой княгине. Две балерины из Большого театра от ужаса упали в обморок прямо перед Галатасараем[64].
У Анны закружилась голова. Еле волоча ноги, она пытается подняться по переулку Акарджа и задается вопросом, на месте ли Татавла[65].
Пока она шла до Татавлы, стемнело. Стал загораться свет в окнах. Двери многих домов были открыты и на порогах сидели люди. Кого-то из них Анна знала, но ее никто не узнавал. Как тень из другого мира она проследовала перед их глазами до Ай-Димитриса[66], где свернула налево. Вскоре она оказалась возле дома тетушки Агафы, где непременно должна быть и мать. Анна смотрит наверх – все окна темны. Она стоит, стиснув зубы, лоб у нее взмок: неужели все умерли?
«Мрр-няу», – о ее ногу потерлась кошка. Серая кошка. Серая, пушистая – как их кот. Как их Ас… Аслан!
– Аслан! Аслан! – зовет Анна со слезами. – Аслан, где Дик? Где наш песик? Умер?
На первом этаже открылось окно и послышалось «Па!» тети Агафы.
Сколько лет Анна не слышала этого «Па!».
А вскоре раздался и истерический крик матери:
– Держите меня! С ума сойти! Дитя мое!
Зажглись два окна, хлопнула дверь, заскрипела лестница. Да, эта лестница всегда скрипела.
«Спускаются», – думает Анна, уже зная, что, спускаясь, они непременно заденут столик с китайской вазой, из-за чего разразится скандал.
Вот он и начался.
– Душа моя, опять этот стол! Когда-нибудь мы убьемся насмерть!
И тетя Агафа:
– Клио, дорогая моя, куда же я его дену, если здесь его место?
Место столика – там, под лестницей. Место скамеечки – перед бархатным креслом, а если ты сидишь на диване, то у тебя нет скамеечки для ног. В доме у всякой мелочи свое место, ведь в то время, когда Бог сотворил столики, скамейки и все прочее, Он, Своей премудростью, поместил их именно там, где их и нашла каждая хозяйка. Все они одинаковые. Рухнула Российская империя, изменился лик земли, а Варвара Васильевна волнуется из-за воды, капнувшей на атласную обивку кресла – того кресла, которое два дня спустя будет выброшено из окна вместе со всей прочей мебелью. И Прасковья Афанасьевна, дабы ничто из ее хозяйства не пропало, оставалась в доме и тогда, когда он уже был окружен пламенем, так что в конце концов сгорела заживо. Такая же и тетя Агафа, такая же и мать Анны. Вот они – точь-в-точь такие, какими она их оставила.
– Стой, тебе говорят! – спорят они за дверью, кому взять ключ, кому отодвинуть засов. –
Первый мир Анны – это был радостный и благополучный мир вокруг их дома в Городе. Простые люди, довольные и спокойные. Непрестанным пиршеством была ее первая жизнь возле кухни бабушки Локсандры. Зачем ей фальшивые игрушки из «Бон Марше»[68], когда все, что имелось в доме, было в ее распоряжении?
– Бабуля, что мы сегодня делаем?
И что они только не делали! Развязывали тюки с тряпьем и искали в них лоскутки для кухонных прихваток, варили варенье из розовых лепестков, красили яйца и пекли пасхальные цуреки[69], или же отправлялись в Ферапию[70] к дяде Коцосу на именины. Да, ты не забыла, что сегодня именины у дяди Коцоса?
Каждое лето они выезжали на Халки[71]. А позже, когда семья на несколько лет переселилась в Пирей[72], уже не было надобности выезжать за город: их дом в Кастеле[73] стоял у самого моря. Ах, как чудесно жилось Анне в Пирее!
Да и годы в колледже, по возвращении в Константинополь, что о них сказать? И это были счастливые годы. Такие счастливые, что жаль, что они миновали.
За три следующих счастливых года Анна должна была окончить колледж и поступить в университет. Если бы не пришло злополучное письмо из Батума. То самое письмо, разделившее ее жизнь на до и после.
