Наталья Петровна собрала остатки мужества, чтобы не заплакать и придать своей речи вид философского рассуждения:
— Разница большая. Любовь сообщает смысл нашему существованию. Когда любви нет, оно распадается на необязательные детали. Обезьяна не тогда стала человеком, когда взяла в руки палку, а когда испытала любовь к особи, не состоящей с нею в родстве.
— Из другой пещеры? Глупости. Чем глубже мы увязаем в паутине так называемого прогресса, который наращивает ускорение, тем меньше в нашей жизни места для сантиментов. Честь и великодушие остались за бортом XIX века, а XX избавил нас от сочувствия. Мы вступили в эпоху цинизма и бездушия. Обрати внимание, как это нравится молодым. А необыкновенная роль любви — досужая бабская выдумка, порожденная дефицитом ума.
Губы жены обидчиво дрогнули, и Шапошников поправился:
— Ну, не ума — натуры, ограниченной кругом задач. Все, что сверх этого, — искажение женской природы и привнесение в нее мужского начала. Любовь — лишь соус на хорошей кухне. И не дуйся. Ты же знаешь, что я не могу без тебя жить. Назови как хочешь — привязанностью, эгоизмом, некоторым нравится величать любовью. Это только слова, а суть одна.
Шапошников выключил телевизор, взял газету и лег рядом с женой, но скоро бросил листы на пол, положил лупу в тумбочку и погасил свет.
Разговор пробудил в нем совсем иные чувства, чем те, неожиданные и ничтожные, что волновали жену. Ему досталась непростая судьба, но по крайней мере это действительно судьба, а не участь. Есть, что вспомнить. Однако нельзя постоянно возбуждаться прошлым. Жить дальше скучно — ни мечты, ни секса. Хотя бы одно из двух должно присутствовать, чтобы хотелось просыпаться по утрам. При отсутствии творческого удовлетворения секс еще долгое время оставался для него иллюзией жизненной силы. Теперь и этого нет. Впору стреляться, и, возможно, он когда-нибудь так и сделает.
Засыпая, Шапошников улыбался краешками губ — никто не знал его истинных мыслей. И это было замечательно. Иногда он склонялся к очевидной истине, что его глубинные соображения никому не интересны. И что это меняло? Он не писатель, чтобы как нудист шляться без портков перед толпой.
А к Наталье Петровне сон не шел. Сначала хотела заплакать, но причины для серьезной обиды не обнаружила. В молодости, чтобы заполучить своего кумира, она готова была на все. Когда поженились, поняла, что легко жить не получится, но смирилась, потому что кумир находился рядом, а это главное. Теперь Володя перестал быть популярным, но внутренне остался тем же, а она порой об этом забывала, и он указывал ей место, усмиряя ее беспочвенную гордыню и не допуская до соблазнительных мыслей и поступков.
Глядя в темноту, Наталья Петровна перебирала фразы и оттенки мужниного голоса, пытаясь разгадать второй план. Занятие зыбкое и нескончаемое. Она устала. Нельзя слишком многого хотеть и придавать словам силу, которой они, по большому счету, не имеют. Слово несовершенно — только безмолвная энергия способна без искажений передаваться от любящего к любимому. Если бы они с Володей вдруг стали немыми, как бы все упростилось и насколько лучше они понимали бы друг друга! Чувства сильнее и умнее слов. Но Зина, Зина-то какова! Два мужа и еще этот пенсионер с желтыми зубами! Наталья Петровна позавидовала не количеству мужчин, а загадочной женской привлекательности, которой в Зине не находила. Неправдоподобно маленькие руки и туфельки тридцать третьего размера — неужели это красиво? Конечно, сама Наталья Петровна ни мясником, ни Василием никогда бы не соблазнилась. Хотя в чудаке Панюшкине, несомненно, есть своя тайна, он о ней даже не знает, но безотчетно чувствует и оттого все время улыбается, всему радуется. А может, это у него от глупости. Уже когда она вышла замуж, к ней тоже разные личности подкатывались, но они все казались ничтожными по сравнению с Шапошниковым. Даже теперь, когда его мужская сила иссякла и ей стали сниться любовные сцены, их героем был все тот же единственный и неповторимый мужчина ее жизни — другого она не желала. Помягче, пожалостливее — да, хорошо бы, но только он — источник обморочного счастья и трепетных воспоминаний. Наталья Петровна представила мужа молодым, красивым, в блеске славы, вздохнула скорее сладко, чем горестно, и наконец заснула.
Утром, встретив жену Панюшкина в магазине, Наталья Петровна открыла было рот, но так ничего и не сказала из того, что вертелось на языке. Она скорее симпатизировала безалаберной секретарше, чем куркулистой Капитолине.
Когда Василий в очередной раз заглянул — предупредить, что идет к Зине, Наталья Петровна не выдержала:
— Послушай, у тебя это серьезно? А как же семья? Собираешься разводиться?
— Разводиться? — поразился Панюшкин. — Зачем?!
— Не суйся не в свое дело, — сказал Шапошников жене.
— Пусть, — примирительно замахал руками гость, видя, что пианист сердится, а хозяйку его слова расстроили. — Пусть. Я Зине за матерью ухаживать помогаю и вечерами через парк провожаю — она темноты боится. А больше ничего.
