Первая четверть семнадцатого века. Запорожские казаки грабят северное побережье Черного моря. Им нужен опытный моряк, чтобы добраться и до южных берегов. А кто лучше справится с такой ролью, кроме капитана дальнего плавания, избороздившего Черное море вдоль и поперек?!
Комок тошноты плавно перекатывался из стороны в сторону где-то в районе моего пищевода, не просясь наружу и не опускаясь ниже. В голове стоял тихий звон, протяжный, на одной ноте, которая умудрялась не вызывать ни раздражения, ни приятных эмоций. Лежала голова на чем-то мягком. В отличие от тела, которое от лежания на твердой ровной поверхности затекло, накопило тупую боль в районе лопаток и немного ниже. Так я чувствовал себя в первую ночь в реанимации, когда обязан был лежать строго на спине. Появилась радостная мысль, что я опять в больнице, что вернулся в двадцать первый век…
Сквозь звон в голове я вдруг услышал плескание волн о корпус судна. О деревянный корпус. По металлу бьют не так, резче, громче. Следом различил полоскание паруса. То ли флюгер плохо приколотили, и поэтому ветер не соблюдает нужное направление, то ли рулевой плохо держит курс. Затем услышал голоса. Говорили на языке, похожем и на турецкий из будущего, и на тот, на котором говорила моя жена-турчанка Ясмин. Скорее всего, переходный вариант от второго к первому.
— Зачем хозяин его везет?! Надо было раздеть и выбросить в море! Только место в тени занимает! — повозмущался один турок, обладатель звонкого голоса.
— Может, очухается, и тогда его продадут, — предположил второй, судя по голосу, пожилой. — Молодой и крепкий, за него много дадут.
Сначала я подумал, что говорят не обо мне. Я ведь уже не молодой. Потом вспомнил, что после перемещения становлюсь моложе. Так что возможны варианты.
Рядом прошлепали по деревянной палубе босые ноги. Мой нос уловил запах дыни. Представил, как впиваюсь зубами в ее сочную мякоть — и чуть не захлебнулся слюной, закашлял. И открыл глаза.
Небо было чистое. Много солнечного света, но само светило не увидел. Я лежал в тени у передней переборки полуюта, которая была высотой около метра, ближе к правому борту, на седловатой главной палубе двухмачтового судна с парусами в бело-желтую вертикальную полосу. На грот-мачте был латинский парус, а на фок-мачте — брифок, летучий прямой парус, который поднимают при попутном ветре на брифок-рее на судах, не имеющих постоянного фока. Рю — рей латинского паруса, собранный из двух деревьев, — стоял принайтованный к своей фок-мачте, и был выше нее. С прямым парусом на фок-мачте судно лучше слушается руля при попутном ветре и идет быстрее. Паруса были старые, латанные-перелатанные, из-за чего полосы кое-где не совпадали. Курс — фордевинд. Скорость, если не ошибаюсь, не меньше десяти узлов. От меня до короткого бушприта было метров пятнадцать. Еще несколько метров добавляет полуют. Ширина судна по разваленному мидель-шпангоуту — метров пять с половиной. В бортах по восемь закрытых сейчас кусками кожи отверстий для весел. Скорее всего, это шебека — любимое судно средиземноморских пиратов. Восемь весел были принайтованы к люку трюма, расположенного между мачтами. Наверное, столько же весел закреплено и на левом борту. Люк размером метра три в длину, два в ширину и около метра в высоту был накрыт чехлом, сшитым из кусков воловьей кожи. Чехол в нескольких местах был привязан к комингсу просмоленными кончиками. На люке трюма, в тени от паруса грот-мачты, лежали с десяток мужчин разного возраста, с густыми бородами и усами разной формы и длины, но все, как одни, брюнеты со смуглой кожей. На них были черные круглые шапочки, напоминающие тюбетейки, и серовато-белые холщовые рубахи с короткими рукавами и овальным вырезом и штаны длиной до середины голени. Ни одной пары обуви я не увидел. Впрочем, и на моем фрегате матросы обувались только, когда отправлялись на берег. На пиратов отдыхающие на люке трюма не были похожи. Я уже научился с первого взгляда определять, воин передо мной или не очень. В этих брюнетах не было дерзости. Лежавший ближним ко мне, пожилой мужчина встретился со мной взглядом, пустым, как на неодушевленный и ненужный предмет, и повернул голову вверх, словно надеялся увидеть в небе что-нибудь поинтереснее. Моя голова покоилась на подушке-валике длиной сантиметров сорок. От подушки тянуло кизячным дымом и еще каким-то «восточным» запахом, который я никак не мог идентифицировать. На мне из одежды остались только шелковые рубаха и трусы. Пропал перстень с александритом. Босые ноги находились за пределом тени, рядом со свернутым в бухту, просмоленным тросом с голландским огоном, который обычно крепят на ноках реев. Бухта находилась рядом с трапом без ограждения, который вел на палубу полуюта.
Я оперся ладонями о гладкую палубу, отшлифованную волнами и босыми ногами, сел, а потом и встал, придерживаясь рукой за переборку полуюта. В голове застучала кровь, тошнота подпрыгнула вверх, но не выплеснулась наружу, сдержанная плотно сжатыми губами. Меня немного повело и отпустило. Видимо, во время взрыва заработал сотрясение мозга. Утешало, что мозг все-таки остался. Нос опять уловил аромат дыни, и голова повернулась в ту сторону.
