По каким соображениям полковник Чернышев и его штаб — офицеры из района Павловская — Марьинская повели свою колонну в направлении реки Кумы и остановку сделали в селении Карамык с некоторым попятным северо — восточным уклонением — определить трудно, и документальные источники на данный вопрос ответа не дают. Но именно так был проделан очередной отрезок маршрута. Скорее всего командирам хотелось поскорее выйти на параллельную и даже — на прямую линию движения, которую они уже проделали весной прошлого года в походе на Астрахань.
По дефиле и распадкам небольших высот, средь которых пролегло узенькое русло речки Мокрый Карамык, черноморцы пришагали в селение Саблинское, а от него их колонна неспешно двинулась по направлению села Садового, за которым по прямой к Ставрополю в шестидесяти верстах лежало село Темнолесское — одно из знакомых мест отдыха. Пеший строй растянулся на полверсты, между полковыми командами двигалось несколько фур, груженных пиками, легкими фальконетками, провиантом, палатками, фельдшерским имуществом. Подсумки, фляги, ранцы, ружья казаки несли на себе. Старшины внушали:
— Пика подождет и на подводе, а ружье в любую секунду должно быть готово к выстрелу. Тут вам Кавказ, а не тещина хата.
Междуречье Мокрой и Сухой Сабли — равнинное взгорье со скудной растительностью, словно самой природой предназначенное для бивуачных стоянок воинских частей и подразделений. Пока черноморцы втягивались, как в чулок, в продолговатую межсабельную долинку, там уже у одного из берегов расположились роты Московского мушкетерского полка.
Когда об этом Чернышеву доложила квартирьерская разведка, он отдал приказ Филоновичу, Кифе и Авксентьеву:
— При прохождении мимо лагеря московцев будем приветствовать их под развернутым знаменем. Останови — те нашу колонну, подтяните строй, приведите его в порядок. Я еду в штаб Московского полка.
Как водится в таких случаях, средний и младший комсостав принялся «на цирлах» выполнять приказание старшего начальника. По — скорому строились отделения и взводы, проверялась заправка одежды у казаков. Наконец всю команду по — уставному сбили в плотное построение. Во главе колонны встали штаб — офицеры, знаменосец с двумя ассистентами в парадном обмундировании и несколько барабанщиков.
Высокий, с угрюмоватым выражением лица, Филоно- вич прошелся вдоль строя, остановился напротив первых шеренг и трубным голосом, нараспев, скомандовал:
— Для приветствия Московского полка под боевым знаменем шагом марш!
Рассыпалась дробь барабанов, по прокаленной солнцем глинистой почве ухнул топот сотен крепких молодых ног. В команде второго полка на два шага впереди Федора Дикуна место в строю занимал его бывший первый учитель казачьим премудростям есаул, армии подпоручик Игнат Кравец, тот самый, кто отличился на Камышеване по службе и, похоже, по присвоению казачьего винного довольствия, как это утверждалось сотником Павленко.
Даже если последний обвинял его неправедно — все равно публичный упрек наносил непоправимый ущерб,
офицерской репутации. Это Игнат хорошо понимал и потому все дни после скандала в Екатериноградской был мрачнее тучи. Таким оставался и сейчас.
Наверное, больше по этой причине, когда Филонович произнес слова «боевое знамя», у Кравца на лице появилась злая усмешка, даже правый ус дернулся в нервном тике.
— Какое знамя, — резко выговорил он. — И чего оно стоит. Нас…ть я хотел на него.
Казаки, и Федор в их числе, шедшие рядом, от замешательства и изумления не могли произнести ни единого слова. Услышать такое, да еще от кого — от примерного служаки Кравца? Ни в жизнь не поверишь. А все‑таки (
они нисколько не ослышались, что он сказал, то сказал.
«Поношение» знамени есаулом Кравцом быстро стало достоянием всего личного состава части. Но ее командир Чернышев во имя престижа старшинской и казачьей чести постарался замять неприятное дело, он лишь наедине отчитал Кравца за длинный язык и неблагомыслие.
— Заруби себе на носу, Кравец, — возмущенно прописывал ему ижицу полковник. — Будет просто чудом и счастьем для тебя и всех нас, если этот случай не прикует внимание войскового начальства. Иначе тебя и нас затаскают по дознаниям.
Дальнейшие события подтвердили мрачный прогноз. А пока колонна продолжала свой нелегкий путь, делая в день по 20–25 верст. Лето вздымалось к своей вершине, зной был нестерпимый. Оттого усталость свинцовой тяжестью ложилась на плечи людей. Среди них все чаще раздавались восклицания, едва выдавленные от жары и жажды охрипшими голосами:
— Хоть бы быстрее дотопать домой.
