– Подаст, непременно подаст, – продолжал Палий. – Хмеля приняли и нас примут. Свои же мы. Сами посудите: испокон веков вместе жили, веры одной, против врага всегда плечом к плечу вставали, потому что и враг у них всегда был тот же, что и у нас. Верьте, придет время, когда Украина вся соединится, и Днепр будет рекой, а не границей, что людей наших разделяет. А кто поможет мост через Днепр перебросить? Татары? Шляхта? Ну, вот ты, Захар, смеешься. Аркан и кнут они нам несут. Только русские люди помогут нам соединить оба берега Днепра. Поставим вместе с донцами на юге заслон против татар или совсем их из Крыма вышибем. Со шляхтой тоже разговор короткий. Знаете, смотреть жутковато сейчас кругом. До чего дошло: люди хлеб бояться сеять. Стонет народ, хуже скотов живет. Сосчитайте, кто только на его шее не сидит: шляхта, старшина, судья, немец-прибыльник – всех не перечесть. И нет ему жизни, нет доли ему.
Палий умолк, раскуривая люльку.
– Теперь вы понимаете, почему я выбрал Фастов? Богуслав предложил тебе Самусь? Корсунь – тебе, Захар? – спросил он тихо. – Из этих городков легче всего связь держать с Москвой. Спасаться придется через Киев, а еще вернее – через Мазепу. Пока еще не след трогать этого батуринского панка: может он и сам к нам с добром пойдет. Говорят, разум приходит с опытом, а у него опыта, дай Боже. Ты, Самусь, я думаю, когда поедешь в Польшу, должен сделать доброе дело. Сам король назначил тебя наказным гетманом, так хоть раз воспользуйся этим званием. Только, гляди, осторожнее. Постарайся выведать у Фальбовского или у Пассека, чем паны дышат, разузнай все о Мазепе, потому что Фальбовский и Пассек давно его вороги. Ведь это Фальбовский крепко угостил Мазепу нагайками, когда застал его у своей жены, а потом голого привязал к напуганному коню и пустил по лесу.
Помолчав некоторое время, Палий добавил:
– Чует мое сердце: Мазепа скоро с королем снюхается. Вот мы должны про то досконально знать. Мазепина шляхетская душа не даст ему до конца разорвать с королем.
Не любит гетман простого казака. Сейчас Мазепа заодно с Голицыным – одного поля ягоды. За Голицыным Софья стоит. Но кажется мне, не прочно ее правление. Подрастают царевичи, кто-то из них скинет с трона Софью. Ну, довольно, завтра про все уговоримся точнее. Спите.
Проснулись, едва начало всходить солнце. Пока казаки чистили и седлали лошадей, Федосья готовила завтрак. Палий взял ведро, пошел к колодцу умываться.
– Сынок, ты бы помог Семену Филипповичу! – крикнула мать Семашке.
Тот захватил дубовый ковш и пошел к колодцу.
– А ну-ка, плесни для начала на эту дурную голову, – пошутил Палий.
Семашко подал вышитый рушник, и Палий долго растирал сильное мускулистое тело. Парень несколько раз порывался что-то сказать, но не осмеливался. И вдруг, оглядевшись, одним духом выпалил:
– Семен Филиппович, возьмите меня с собой!
– Тебя? – рушник повис в разведенных руках полковника.
Он хотел еще что-то сказать, но к колодцу подошли Самусь и Искра, тоже освежиться водой.
– Плесни им водицы. Я спрошу их мнение о твоей просьбе.
– Какая просьба? – спросил Самусь.
– Парень просится с нами.
– А на кого он мать покинет?
– Она и без меня дома управится, а не возьмете, я все равно на Сечь убегу.
Палий видел – парень не шутит.
– Погоди, я поговорю с матерью.
Федосья не раз замечала, что парень томится, и может тайно уехать от нее, поэтому, поколебавшись немного, согласилась отпустить его с Палием. С ним парню не так страшно.
– Танцуй! – Палий шлепнул Семашко ладонью по плечу. – Теперь ты настоящий казачина. Поначалу будешь у меня джурой (денщиком), а то уставать я что-то стал, старею. Готовься в дорогу, а там дело покажет.
Парень от радости ног под собой не чуял, вынес из каморы отцовское оружие, стал примерять. Потом побежал к конюшне, перевернул по дороге ведро с водой под общий смех казаков.
За завтраком Федосья не сводила глаз с сына. А он нетерпеливо ждал отъезда и почти ничего не ел. Ему было и радостно, ибо он становился настоящим казаком, и вместе с тем больно, что приходится покидать мать.
– Ты чего не ешь? Рад, что меня бросаешь? Вот так, вынянчишь детей, а они потом забывают, что и мать есть на свете, – Федосья вытерла краем платка глаза.
У Семашки сжалось сердце, ему хотелось кинуться к матери, обнять, приголубить, успокоить ее, но он постеснялся казаков.
– Кушай, Семашко, кушай, – приговаривал приглашенный к столу сотник, – теперь, видать, не скоро попробуем вареников со сметаной.
Казаки выехали со двора, когда солнечные лучи всеми красками весело заиграли на каплях недавнего дождя, что густо усыпали траву и листья деревьев.
Во дворе остались Палий, Федосья и Семашко.
– Жди, Федосья, скоро вернемся, – сказал Палий и взял ее за руку. – За сына не тревожься, и о том, что я говорил, не забывай.
Федосья грустно улыбнулась.
– Буду ждать, Семен. Обоих буду ждать.
– Пора! – Палий крепко, может, крепче, чем сам ожидал, поцеловал Федосью, потом мать попрощалась с сыном.
Палий и Семашко вскочили в седла, пошли размашистою рысью догонять отряд.
