Казаково – село, в котором ничего не должно меняться. Жизнь идёт своим чередом из года в год. Зима, весна, лето, осень. Погибшую березу рубить нельзя, она стоит тут испокон веков, она – часть села. Заброшенный магазин на центральной улочке сносить или, не дай бог, ремонтировать тоже нельзя. Кто его забросил, почему и когда это произошло – неважно. Он здесь, он – часть села. Казанская церковь конца 19-го века на берегу пруда с обвалившимися стенами, проросшими в остатках фасада осинками и березками – неприкосновенная часть села. Ведьмин дом на краю Казакова – часть села. А живут тут самые обычные люди. Они ссорятся и мирятся, сплетничают и злословят, боятся и радуются, смеются над собой и над соседями, не принимают чужаков, порой теряют самое важное в жизни, но умеют любить и прощать. Вы полюбите моих героев, село Казаково и захотите увидеть казаковские закаты.Содержит нецензурную брань.
За окном маленького домика грохотала гроза. Гром нещадно сотрясал сизое небо, казалось даже, что крыша ходит ходуном, а молнии вот-вот расколют домишко пополам. Василиска тихо сидела в углу на кровати и боялась. Вот только сейчас было страшно не из-за грозы на улице, а из-за того, что мама опять ругалась с бабой Ирой.
Мама отчаянно бросала вещи в чемодан, глотая слезы. А Баба Ира бушевала:
– Давай, дура такая, запаковывайся! Так тебе и надо!
– Спасибо мамочка за прием! Лучше на помойке ночевать, чем вот так от родной матери!
– Ах на помойке, ну ладно, ладно.
Баба Ира ушла в огород, громко хлопнув тяжелой дверью в терраске. Вещи летели в чемодан, как пощечины. Дед сидел в углу и строго молчал. Тут мама, Оля, бросила всё и просто села на пол, захлёбываясь рыданиями. Василёк совсем съежилась и притихла.
Ольга так ждала приезда к матери, так радовалась, что впервые за долгие-долгие годы сможет ощутить себя той маленькой девочкой Олечкой, которая любит шоколадки, мамины пирожки с капустой и разговаривать до утра, обнявшись в кровати. Никакой работы тишина, мама, дочка и тепло. На работе пришлось пахать месяц за двоих, чтобы выкроить двухнедельный отпуск. Никто не понял, почему начался скандал. Как будто вспыхнула искра и занялся пожар. Старые обиды. – так зовутся эти искры. Детские Олины обиды на маму. За то, что развелись с отцом, за то, что отпустила старшего брата к отцу в столицу учиться, за то, что долго не виделась потом с братом и отцом. Ольгу накрывали волной воспоминания. Обидно, обидно! Как она могла! Глупо так прожечь свою жизнь! Сама она дура! Женщина рыдала на чемодане. Гроза утихла. Отчим, сидевший все время в углу, встал со стула и тихо сказал:
– Хватит. Вона Василёк вся перепуганная. Никто никуда сегодня едет. Собирайтесь, пойдем подышим.
С отчимом спорить нельзя. Точнее так. Наверное, можно, но как-то сразу чувствуешь, что бесполезно. Поэтому никто не спорил. Резиновые сапоги, ветровки и вперёд. Василёк сразу залезла к деду на шею, обняла ручонками и выдохнула.
Село Казаково представляет собой две дороги, вдоль которых тянутся дома. Какие-то покрепче, какие-то совсем покосились, а некоторые заброшены. В советское время тут и санчасть была. Только сейчас там бурьян по колено и разбитые окна. Зато на выезде есть добротное двухэтажное здание – школа и детский сад с площадкой. А за школой разрушенная церковь, где местные подростки собираются вечерами после редких дискотек в казаковском сельском клубе. Но если от дома идти в противоположную сторону, вверх по дороге, туда на горизонт…
Там огромное ржаное поле, которые шевелится от любого дуновения ветра и живет. Вот туда дед, Василёк и Ольга отправились. В селе было тихо. Только рожь шевелилась и шуршала, и ярко красное солнце в пурпурно-розовых разливах заката медленно садилось вдалеке. Небо было чистое. Гроза ушла далеко, только лужи под ногами напоминали о том, что полчаса назад громыхала и сотрясалась земля.
Ольга молчала. Дорога под ее ногами разъезжалась глиняными лужами, и от этого она смешно подскакивала, подпрыгивала, пытаясь удержать равновесие. Дядя Саша шёл с Васильком на плечах спокойно и уверенно. Отчим был высокий, худой. Борода обрамляла тонкие черты лица, а голубые глаза всегда смотрели спокойно. Мама Ольги, Ирина, встретила его, когда казалось, что до пропасти под названием женский алкоголизм – один шаг. Ольке было 12 лет. Он вытянул и Ирину, и Олю. Девчонкой она его дичилась, потом он её жутко бесил, а потом он стал другом. Казалось, что дядя Саша знает ответ на любой вопрос, потому что не торопится, не шумит. Да и говорил он, как по чайной ложке мерил.
– Ты на мать не обижайся. И старое не вспоминай, она проживает свою жизнь. Ты свою. У неё свои ошибки, у тебя свои. Некого винить. Надо просто принять.
– Мне обидно! Как она могла так, дядь Саш?
– Она просто очень ждала вашего приезда, угодить пытается, волнуется. Понимаешь? Вроде как она виновата перед тобой всю жизнь. И вроде не знает тебя уже, ты выросла, сама мамой стала.
Они остановились, прямо посреди поля. Дядя Саша с внучкой чуть впереди, Оля позади.
– Дед, это что?
– Это небо, Василёк. Видишь, как заря расплескалась после грозы. Вроде как радуется, что утихла буря, подарок нам делает. Вот, мол, человек, остановись, не спеши, смотри и думай, как хорошо сейчас.
Они наслаждались. Просто стояли и смотрели вдаль. А рожь шумела и жила вокруг.
