То, что Казанова выдумал себе имя, в конце концов, вероятно и даже понятно. Удивительнее то, что он сумел навязать его другим, в особенности тем, кто уже знал его под именем Казановы. В Солере посол называл Джакомо Казанову именем Сенгаля, но узнать об этом имени он мог лишь из письма герцога де Шуазеля, следовательно, в своем письме Шуазель использовал этот псевдоним. Если только имя Сенгаль не выдуманное прозвище, а «зашифрованное имя, которое Шуазель, Казанова и французские службы приняли для обмена донесениями»[77],– предполагает Ф. Марсо. Но тогда почему Казанова с такой небрежностью пользовался именем, которое по определению должно было держаться в секрете?
Следующий эпизод загадочной ономастической серии. Лондон, 1763 год. Едва прибыв в английскую столицу, Казанова торопится представиться графу де Герши, французскому послу, с рекомендательным письмом от маркиза де Шовелена. Тот немедленно обещает представить его к Сент-Джеймскому двору в ближайшее воскресенье, после мессы. Надо полагать, Казанова пользовался горячей и существенной поддержкой со стороны французского правительства, чтобы тотчас добиться подобной милости, тем более что, когда он выразил ту же просьбу г-ну Зуккато, венецианскому посланнику, предъявив ему письмо от прокуратора Морозини, тот рассмеялся ему в лицо. Впрочем, это легко понять. Чтобы беглец из правительственной тюрьмы посмел явиться и попросить у него о такой услуге – это чересчур! «В воскресенье, в одиннадцать часов, я элегантно оделся и со своими красивыми перстнями, часами и орденом на пунцовой перевязи отправился ко двору, где подошел к графу де Герши в последней прихожей. Я вошел вместе с ним, и он представил меня Георгу III, который заговорил со мной, но так тихо, что я мог ответить лишь кивком. Однако королева поправила положение. Я был чрезвычайно рад увидеть среди тех, кто за нею ухаживал, венецианского посланника. Когда г-н де Герши назвал мое имя, я увидел, что посланник удивился, ибо прокуратор в своем письме именовал меня Казановой. Королева сначала спросила меня, из какой французской провинции я родом, и, узнав из моего ответа, что я венецианец, посмотрела на посланника Венеции, который поклонился, показав, что не имеет ничего возразить» (III, 139). В рукописи после слов «что я венецианец» можно прочесть просто поразительное, впоследствии вычеркнутое добавление: «и являюсь французом лишь потому, что получил гражданство». Должно быть, Казанова немедленно вымарал это уточнение, в сей же момент передумав, настолько маловероятной и явно преувеличенной была его выдумка, даже если, судя по его словам, в прошлом ему предлагали принять гражданство вместе с предложением дворянского титула. Или же он предпочел из осторожности умолчать об этом, несмотря на правдивость этой истории? Ведь он дважды к ней возвращается: в рукописи Казанова сообщает, что г-н де Шовелен представил его как натурализованного француза – эту деталь он также вымарал. Но чего он мог тогда бояться? Неужели же он надеялся вернуться однажды в Венецию? И считал, что признание о приемной родине может не понравиться властям Светлейшей? Или же принимал желаемое за действительное? Неужели он хоть на миг посчитал возможным для себя стать французом? Правда, он страстно восторгался Францией, а с Венецией мосты были сожжены…
В Солере, будь он Джакомо Казанова или шевалье де Сенгаль, он вел распрекрасную жизнь, хотя с баронессой де Ролль так ничего и не вышло, хуже того: он переспал с уродиной, мерзкой хромоножкой, думая, что сжимает в объятиях желанную красавицу. Для довершения несчастья, обманщица оставит ему на память отвратительный венерический сувенир. В Солере развлечений много: бесконечные приемы, обмен визитами, любительский театр, партии в пикет. Время проходит как нельзя лучше, и это все, чего от него требует Казанова, человек момента, если не считать секса, конечно. Поскольку роман с баронессой не состоялся, у Казановы больше нет причин задерживаться в этих местах.
Отъезд в Берн с г-жой Дюбуа, экономкой, в которую он влюбился, но пока не убедил уступить его настойчивости. Все начинается с удивительного эротического эпизода в банном заведении – знаменитых банях Ламма в нижней части города, которые больше походили на дом разврата. За скромную сумму в три франка крепкая швейцарка раздела его и поместила в ванну, разделась сама и присоединилась к нему совершенно обнаженная, а затем начала тереть его повсюду, только свой мужской орган он прикрывал рукой. На следующий день он вернулся туда с г-жой Дюбуа, переодетой мужчиной. У каждого была своя банщица, и швейцарки быстро явили им зрелище своих страстных объятий. Ошеломленная и возбужденная, экономка отдалась Казанове, упредив все его желания.
Чтобы четче представить себе впечатление, какое производил Казанова на своих современников, у нас, к счастью, есть длинное письмо Бернара де Мюраля, престижного бернского адвоката, который оказал ему сердечный прием:
