Сильное ощущение необычности не покидает его ни на минуту: «Остров, именуемый Англией, отличается по цвету от поверхности материка. Море, являющееся Океаном, необычайно, поскольку подвержено приливам и отливам; вода в Темзе имеет иной вкус, отличающийся ото всех рек мира. Рогатый скот, рыба и все съестное отличается по вкусу от того, что едим мы, лошади особого вида, даже по своему облику, а люди обладают особенным характером, свойственным всей нации, который заставляет ее уверовать в то, что она превосходит все остальные… Сначала я увидал большую чистоту, плотность пищи, красоту загородных мест и больших дорог; восхищался красотой экипажей, которые предоставляют на почтовых станциях путешествующим без карет; справедливостью цен на перегоны, простотой их оплаты, быстротой, с какой лошади бегут всегда рысью, и никогда галопом, тем, как устроены города, через которые я проезжал по пути из Дувра в Лондон. Кентербери и Рочестер имеют многочисленное население, хотя их ширина не идет ни в какое сравнение с их длиной» (III, 127).
Казанова описывает – редчайший факт, заслуживающий быть выделенным особо. В кои-то веки он говорит о реальном мире. Тогда как повсюду он адаптировался с ошеломительной простотой, здесь он остается вчуже, в отдалении. В кои-то веки удивленно оглядывается, исследуя местное население. Наверное, уже понятно, что суровая неудача Казановы происходит от невозможности для уроженца юга приспособиться к северным краям. К тому же он не знает английского и не сделает ровным счетом ничего, чтобы изучить язык за время своего пребывания в стране.
Сразу по приезде Казанова с легкостью снял большой дом в Пэл-Мэл, тогда самом элегантном квартале Лондона. Он вполне обеспечен, чтобы не мелочиться. Первым делом он, разумеется, навестил Терезу Имер, ставшую отныне миссис Корнелис по фамилии одного из своих последних любовников. Она его приняла довольно холодно, хотя он привез ей сына Жозефа. Просто у нее теперь превосходное положение в английском обществе, она устраивает званые обеды для знати. Она не стремится скомпрометировать себя, якшаясь с авантюристом, и вовсе не хочет, чтобы Казанова стал завсегдатаем в ее доме. Решительно, неудачное начало для Джакомо, обиженного таким отношением.
Последовавшие встречи, одна завиднее другой, несколько его утешили, исправив первое впечатление: Казанова получил возможность проникнуть в самые замкнутые и высокие круги лондонского общества. Благодаря рекомендательному письму Франческо II Лоренцо Морозини, которого он повстречал в Лионе в свите венецианского посла, Казанова смог отправиться к леди Харрингтон, державшей один из известнейших в Лондоне салонов. Во время приема он был представлен герцогине Нортумберлендской и сразу же подал ей лучшее рекомендательное письмо, какое только могло быть, – ее портрет, который ему передал ее сын Хьюго, лорд Перси, пять месяцев тому назад в Турине. Все так же у леди Харрингтон он познакомился с еще одной выдающейся личностью – сэром Джоном Августом Херви, позднее ставшим графом Бристолем, которого порой называли английским Казановой. Он также получил возможность завязать отношения с лордом Пемброком, большим распутником, бывшим камергером короля Георга II. Казанова даже встретился с Георгом III и королевой, которым, вероятнее всего, его представил шевалье д’Эон, полномочный представитель Франции и тайный агент Людовика XV.
Однако Казанова не воспользовался этими рекомендациями. По правде говоря, он хорошенько не знал, чем заняться, и зачем он здесь. Возможно, поначалу, как следует из письма к его другу Боно, у него был план основать новую лотерею или стать пайщиком двух других лотерей, которые действовали в то время в Англии. В этих целях у него даже было рекомендательное письмо к государственному секретарю лорду Эгремонту. Но смерть министра, 21 августа 1763 года, тогда как встреча с ним еще даже не состоялась, выбила у него почву из-под ног. Хотя он говорил, что ходит на Биржу и заводит полезные знакомства, эта деятельность не имела никакого положительного следствия. Праздный, маясь от безделья, он не имел никакой цели, никаких планов. Ему больше не хотелось выезжать. Даже английские таверны ему не нравились, потому что там не найти супа, французских закусок и превосходных вин, которые он так любил. Благодаря г-же д’Юрфе, он жил на широкую ногу со слугой Клермоном, поваром, который говорил также и по-английски, и всей его семьей, а также негром по имени Жарбе. Но вся эта роскошь была пустой, бесцельной.
