Казанова принадлежал к ловкачам, умевшим «ловко передернуть карточку». Однажды в 1753 году в Венеции, когда он в очередной раз проиграл все свои деньги в фараон и предпочел заглушить досаду во сне, миланец Антонио Кроче, охарактеризованный самим Джакомо как «великий игрок и решительный исправитель невезения» (I, 692), предложил ему отыграться, составив на пару банк в фараон. Если он согласится внести триста цехинов, к которым Кроче добавит свои три сотни, Казанова станет крупье, то есть в данном случае тем, кто находится в доле с банкометом и стоит позади него во время партии. Понтерами, вернее, «лопухами» будут семь-восемь богатых иностранцев. Все они ухаживают за очаровательной супругой Кроче, в том числе швед по имени Гиленшпец, который один способен проиграть двадцать тысяч цехинов. Уверенный в том, что этот проныра знает секрет, как выиграть, Казанова не был «столь щепетилен, чтобы отказать ему в помощи и войти в половину выигрыша» (I, 693). Он ассистирует, яснее не скажешь, то есть не берет на себя личную ответственность за плутовство. В самом деле, Казанова сильно рискует быть разоблаченным или прослыть вульгарным шулером, ведь он играет за одним столом с венецианскими патрициями или иностранными аристократами. Он дорожил своей репутацией (не из моральных соображений, а по профессиональной необходимости авантюриста, который должен иметь возможность втереться в высшее общество) и категорически запрещал смешивать его с плутами. Наверное, он по большей части лишь помогал настоящим «грекам», таким, как Анж Гудар, Антонио Кроче, Томатис, граф Медини. «Если плутовать самому опасно, ничто не мешает служить проводником, прикрытием, кредитором или зазывалой – в зависимости от обстоятельств – собственно шулерам. Казанова не станет метать “три карты”, а только будет в доле», – пишет Ривз Чайлдс. Вся его ловкость заключается в том, чтобы никогда не выходить на первый план. Он старается оставаться в тени как простой помощник. Если дело обернется плохо, по крайней мере, вина в первую очередь падет не на него.
Когда в июне 1770 года он снова встретил в Неаполе Анжа Гудара, то тотчас понял, что его дела в игре идут наилучшим образом. «Он поспешил сообщить мне, что живет азартными играми. Фараон и бириби поставляли весь его доход; и весьма значительный, поскольку все в его доме блистало великолепием. Он пригласил меня присоединиться к его делу, и я не мог отказать, будучи уверен, что разделю все выгоды, которые смог бы принести обществу благоразумным поведением, коего надлежало придерживаться, и все правила и законы которого я знал. Мой кошелек истощался на глазах, и, возможно, мне оставалось только это средство, чтобы продолжать поддерживать прежний образ жизни» (III, 802). Казанова послужит роскошным зазывалой. Поскольку он поселился в лучшей гостинице Неаполя, ему было легче легкого приводить к Гудару богатых клиентов, а тот обдирал их как липку. Так он получил возможность воспользоваться чужим плутовством, не ставя под удар себя самого. По-моему, свои собственные шулерские приемы (ибо я никогда не поверю, что он не плутовал, когда мог это делать без большого риска) он приберегал для партий с игроками, не обладающими высоким общественным статусом, или для тех, кто сам давал себя облапошить.
Несомненно, Казанова обладал несравненной ловкостью, приобретенной долгими упражнениями. Он умел выигрывать или, напротив, помогать своему сообщнику-банкомету выигрывать деньги, когда нужно было поправить свои финансовые дела. Умел он и проигрывать, из радушия, когда хотел доставить удовольствие тем, кто хорошо его принимал, или из галантности, когда хотел завоевать благосклонность хорошенькой женщины. Так что нет никакой метафизики, ничего рокового в игре, никаких бесовских происков, как, например, в произведениях Достоевского. Выигрывать или проигрывать в фараон входит в его аморальную систему общей безответственности, которую нельзя измерить на аршин уроков нравственности, некогда раздававшихся добропорядочными и пуританскими основателями светской республики, к коим принадлежит Робер Абирашед, неизлечимый моралист, всегда готовый обличать радикальную неспособность Казановы взвалить на себя тяготы человеческого существования. «Полнейшая безответственность, главенствующая во всех рассказах Казановы, – безответственность игрока, – замечает по этому поводу Ш. Тома. – Вся Европа воспринимается как большой игорный зал. И это отнюдь не сокращает, а бесконечно умножает шансы благодаря неразличимому расслоению, которое превращает нас в случайных сообщников своих действий. В один момент повезло. Но уже в следующий все пошло прахом»[84].
Кто свободен в этом аду, который называют миром? Никто.
