Ну, почти обычными. К шумам города присоединился глубокий утробный рёв, отражающийся от зданий и раскатывающйся по улицам. Чекист огляделся. Над ними летели самолёты, американские "Тандерболты". Гул их мощных моторов сильно отличался от других, слышанных им в этих местах. Напалков быстро насчитал сорок восемь машин, три группы по шестнадцать, в каждой по четыре звена. Когда они прошли прямо у него над головой, от звука их двигателей, казалось, задрожала землю. Старушка в обычной косынке остановилась, чтобы посмотреть на них.
— Мы не одни, — её старческий голос неожиданно окреп от этих слов. — Мы не одни.
Иван почтительно кивнул пожилой даме, хотя очень хотел, чтобы она поскорее прошла дальше. Вместе они проводили "Тандерболты" взглядами, и смотрели вслед, пока звук моторов не ослаб от расстояния. Старушка снова заговорила:
— Американцы. Пожелаем им доброй охоты и спокойного возвращения.
— Пожелаем, матушка. И поблагодарим американских матерей, которые отправили своих сыновей сюда, сражаться вместе с нами.
К собственному удивлению, Напалков понял, что был совершенно искренним.
Как только пожилая дама удалилась, из дверного проёма показалась рука и жестом позвала Ивана внутрь. Войдя, Напалков осмотрелся. Жильё было грязным, неопрятным, полным беспорядка, который создаёт только постоянно пьяный человек. Но всё же имелись давние признаки присутствия женщины. Очевидный вопрос – а где она? Чекист догадывался, что это не та история, у которой возможно счастливое окончание.
На этажах было по две комнаты. Хабаров, Раскин, и двое дюжих рядовых милиционеров находились в дальней из них. Рядовые сидели прямо на задержанном, прижав его к полу. Тут же стоял старший сержант, наблюдавший за ними. Наблюдение заключалось в том, что каждый раз, когда Хабаров пытался дёрнуться или пошевелиться, то получал пинок.
— Только не по голове, Сергей. Нам нужно то, что в ней намешано.
— Здесь жила женщина. Сейчас её нет, — старший сержант Пархоменко нежно любил свою жену и распространял часть своего отношения на женщин в целом. От этого он нетерпимо относился к тем, кто дурно с ними обращался. Сердце подсказывал ему, что здесь случилось недоброе, и заранее ничего хорошего к Хабарову не испытывал.
— Интересно, что с ней произошло.
— Ушла в Старую Майну. Она работает на тамошней верфи.
— Там её нет, — негромко, но убедительно сказал Раскин. — Мы проверяли.
Напалков снова кивнул сам себе. Майор прервал рассказ подозреваемого, но ровно так, как это и надо было сделать. Хорошая, грамотная работа.
— И как всё прошло?
— Когда мы зашли, он пытался сбежать через заднее окно. Только там его уже ждали двое моих ребяток. Сразу закинули обратно внутрь. Обычное дело.
— Где она? — спросил Раскин вновь, тоном давая понять, что Хабарову лучше бы вспомнить пословицу про гнев терпеливого человека. Но Николай пропустил намёк мимо ушей и ничего не сказал.
Напалков обратил внимание на то, с каким замешательством майор отошёл к окну. Он разделял его разочарование, и ему было интересно увидеть, как Раскин справится с этим. Любой хороший агент тайной полиции умел читать язык тела и, наблюдая за ним, он распознал – майор что-то увидел, но пока не совсем уверен.
— Иван?
— Да?
— Скажи-ка мне, что ты об этом думаешь? — Раскин смотрел из окна на огородик, расположенный на заднем дворе, — вчера лило весь день напролёт, ещё и утром немного. Посмотри, вон там, где овощи, вода просто лужей стоит, видишь? А теперь глянь в конец участка. Воды нет. Как будто земля сухая и ей есть куда стекать. И растения там выглядят неважно. Нельзя сказать, что они завяли, но какие-то… поникшие?
Напалков согласно кивнул. Раскин правильно понял жест и продолжил.
— Может быть так, что растения выкопали, убрали в сторону, вырыли на их месте могилу и после этого вернули?
— Возьми одного из своих людей и идём проверим. Старший сержант и ещё один рядовой останутся с задержанным.
Через десять минут нашлись лопаты, а ещё через двадцать они вскрыли могилу, хотя правота Раскина была очевидна сразу. Рыхлая земля легко подавалась, и по мере углубления они ощутили смрадный запах, хорошо знакомый всем в стране, воюющей третий год. На дне ямы лежало обнажённое женское тело, тронутое разложением, но до сих пор узнаваемое. Руки и ноги связаны, рот застыл в крике. И чекисту, и майору милиции было понятно, что Нина оставалась живой и в полном сознании, когда муж хоронил её.
— Наверняка она молила о пощаде даже тогда, когда это урод закапывал её, — голос Раскина полнился ненавистью. — Боюсь даже думать, как он измывался над ней напоследок.
