Когда же враги ушли, первым из зверей почуял человеческую кровь волк. Он подошел, сразу же узнал доброго охотника и громко завыл, чтобы подозвать других зверей, а сам принялся его раны зализывать. Вскорсти все звери собрались вокруг и стали оплакивать погибшего друга.
Бережно ощупал лапами тело охотника медведь и молвил:
— В грудях еще сохранилося тепло!
Тута подоспели и птицы, и рыбы озерныя головы свои из воды повысунули… Пока медведь лапами согревал человека, все стали держать совет: как оживить доброго охотника? Только один голос раздался против — голос падальщика — стервятника:
— Давайте лучше подождем, пока он дозреет, да съедим его!
Но не согласились на то звери, памятуя добро, что для них Микола делал, да и решили приготовить чудесное снадобье. Тут же птицы улетели травы целебны собирать, звери — жир живуючий топить, рыбы — соль озерну со дна добывать. Все волку старому снесли и, ну, старый над снадобьем чаклувать… Получилась на редкость крепкая смесь, да только было ее столь мало, что вся она поместилась в скорлупке ореховой, сверкая на солнце, словно капля воды хрустальной…
И тут мудрая сова сказала:
— Живому человеку без головы никак… Кто же пойдет за головой охотника?
Завязался тут жаркий спор. Оказалось, не всякий зверь, аль птица там кака-ни то, годится на это. Думали, думали и, наконец, решили, что тут нужна ловкая и умная птица. Говорят, сначала хотели выбрать орла. Казаки, панове, считают его очень благородной птицей, ведь, говорят, он носит на спине чашу с росой и в дни засушливые проливает ее на землю туманом. Да отвергли звери орла, мол, велик очень. Не пролетит незамеченным в орду татарскую…
Потом выбрали, было горобца — за то, что он быстро летает и почти невидим. Но и его отвергли… Ибо слаб Горобец — не унести ему головы казацкой будет.
В конце концов решили выбрать Великого Ворона — Карга Карповича.
Ворон полетел в орду татарску и вскорости увидел голову охотника. Она была насажена на длинное копье, в землю вбитое около шатра мурзы татарского.
Ворон камнем свалился вниз да и ухватил голову за чуб казацкий. Бусурмене заметили его, и ну, из луков стрелы пускать во множестве. Да только Ворон столь высоко взмыл в небеса, что стрелы не причинили ему вреда.
Ворон принес голову казака на совет зверей, и все решили, что голова слишком высохла — человек не сможет носить ее. Тогда орел пролил на нее несколько капелек росы. Кожа на голове стала мягкой, и прочно приросла голова к плечам охотника.
Тут ему влили в уста целебно снадобье, и враз Микола почувствовал, что к нему возвращается жизнь. Он лежал с закрытыми очами и, вдруг почувствовал, что понимает язык птиц и зверей. Ему слышалась чудесная песня, и, казалося, он тут же запоминает ее слово в слово. Звери просили охотника, чтобы он напевал эту песню всякий раз, как ему понадобится помощь.
А как только Микола полностью в себя пришел, да почувствовал, что мьязы его крепнут и силой наливаются, спросил он, как приготовлять снадобье, и звери ответили, что когда-нибудь откроют ему эту важную тайну.
И вот медведь поставил охотника на ноги, встряхнуши крепко. Но когда тот открыл глаза, вокруг никого не было: видно было только много-много разных следов — звериных да птичьих…
Подивился тому немало Микола, да и отправился в путь. А как воротился в курень, да и рассказал казакам о том, что случилося с ним, так никто ему и не поверил…
Тогда снял Микола свитку да сорочку-вышиванку, и увидели казаки рубец навкруги шеи, только-только кожицей розовой прикрытый…
Давно то было… Столь давно, панове, что ни один хан, либо царь, либо круль какой, на землю запорожцев без запрошенья не ступал. Сильна была в те времена Сичь да могущественна…
Вот в те годы благословенные и народилася у атамана одного куреня — уж и не вспомнить какого, не то Базавлуцкого, не то Чертомлыцкого, дочка. Да така ж гарнесенька да пригожая, что глаз никак не возможно было от ее отвесть. Издалека приходили люди посмотреть на дитятко. Личико у дивчинки было светло, как летний день, румяно, как утренняя роза, а очи подобно звёздам сверкали. Батьки, окрестивши дивчину, нарекли ее по Святцам Анастасией.
С годами превратилась Настасья в прекрасную девушку. Да только, зная красу свою да пригожесть, стала Настасья холодной да надменной. И чем пригожее становилась, тем речи её делались всё холоднее, а взгляд — надменнее. Тогда уж и стали люди звать её не иначе, как Красой Ненаглядной. Старый батько — атаман лишь качал головой, однако дочери новое имя шибко нравилось.
Слава о красоте девичьей летела по куреням и зимовникам, и многие храбрые да славные казаки приносили дары к батькивскому куреню, в надежде просватать Настасью да породниться с атаманом. Настасья — Краса меха иль украшения там каки, разглядывать разглядывала, но будто не замечала тех, кто принес их.
— В чей же курень ты хочешь войти? — спросил её однажды, не вытерпев холодности да чопорности дочки, старый батько. — Скажи ты мине, Христа ради! Ведь многие казаки ждут твово решения.
