Дом уже спал от первого этажа до самого верхнего — девятого. И вообще — весь квартал, населенный административными служащими, управляющими трестами, председателями комитетов, директорами больших и маленьких заводов, — спал. Только изредка подходила, словно тень, машина — привозила какого-нибудь шефа с запоздалого совещания или с банкета.
Шоферы старались скатить автомобили без двигателя, накатом, и только мягкий стук дверцы выдавал ее присутствие, да ближний свет фар, когда они катились дальше под уклон — к шоссе по лабиринту асфальтовых дорожек. А тут внизу четко стучал двигателем вездеход, и по лестнице приближались шаги. И они замерли перед дверью Коршака. И он почувствовал, что все это не просто, что еще не один раз он вспомнит эту минуту и свою Марию — впервые такую чужую и спокойную. Вот это ее спокойствие, как будто она что-то наконец решила для себя, повергли Коршака в тоскливое предчувствие. И у него не было слов.
Коротко вскрикнул звонок.
Высокий и массивный военный — майор ВВС шагнул в прихожую, одновременно поднося руку к козырьку настывшей фуражки.
— Майор Игнатов. Вас ждут.
— Спасибо, — сказал негромко Коршак. — Я только оденусь и возьму чемодан.
Коршак договорился с военными: когда пойдет машина на север, — его возьмут с собой.
Спиной, затылком, ушами, всей кожей он чувствовал, что Мария смотрит на него, что она даже не шевельнулась за все это время. И он понимал — не он уезжает из дома. Она уходит от него — уходит, как вода сквозь пальцы, как плотно их ни стискивай. Эту фразу она сама ему сказала. Он помнил. Сказала на побережье.
Майор Игнатов ждал, медленно переводя взгляд умных глаз с Коршака на Марию и обратно. Она все еще стояла. После школы она сняла строгое черное платье и надела сиреневое ситцевое, и весь вечер была у себя в комнате, и там горел ее рабочий свет. Она стояла так, что было видно ее всю. А майор смотрел на нее и не скрывал, что ему постепенно становится понятным, что происходит здесь. Он не знал, зачем понадобился командующему этот мешковатый большой человек среди ночи, хотя знал, кто это.
— И опять ты едешь, — тихо сказала Мария без вопроса и без утверждения. — И опять на месяц.
— Мария, — проговорил Коршак. — Мне никак нельзя иначе… Мария. Я дам тебе радиограмму, И напишу.
— Ты не хочешь посмотреть на Сережку?
Коршак прошел в комнату и постоял над малышом. Тот спал, уткнувшись в подушку и выставив розовую попку. Крошечные позвонки бугорками проступали на загорелой крепенькой спинке. И плечики Сережки были плотными, уже мальчоночными. Смотреть на это было нельзя. Какая потом дорога. Помедлил мгновение и пошел одеваться. Чемодан был готов давно. Надо было только уложить «Эрику» в чехол. Но на это потребовалось несколько секунд. А внизу все стучал и стучал вездеход…
В машине невидимый сзади майор Игнатов сказал:
— Супруга недовольна, я понял…
— Вы правильно поняли, майор. Я много езжу.
— Я думал: ваша профессия требует тишины и спокойствия. А вы, оказывается, как и мы — все время на колесах.
Коршак не ответил, и майор замолчал.
АН-24, груженный ящиками с медицинским оборудованием и запчастями к истребителям, взлетел буквально через несколько минут. Машину уже прогрели, в кабине и в фюзеляже было тепло — обогреватель отсекал уличный холод. Коршак устроился на ящиках — второй пилот пришел посмотреть, как сидит их пассажир и не побьет ли груз на взлете или на посадке. Что-то укрепил, что-то подвинул, улыбнулся Коршаку, освещенный из пилотской кабины еще горевшим там верхним светом. Двигатели выли. Второй пилот что-то говорил, но его не было слышно.
Три положенных полетных часа уже кончились, а машина все летела и летела, и ее трясло и подбрасывало, точно она время от времени теряла опору в воздухе. Сквозь мутный крошечный иллюминатор ничего не было видно, как Коршак ни старался рассмотреть что-нибудь за бортом. И тогда он пошел в пилотскую кабину. Там напряженно работали. Радист все время вызывал какую-то станцию, и станцию слышал эту плохо. Он так и повторял: «Не понял, не понял, я борт 7236, вас не понял, повторите. Прием».
— Спроси Есино, как у них, может, примут? — сказал командир и, оглянувшись, увидел Коршака.
— Дрянь! — сказал он, показав на стекла кабины. — Видимость ноль. И погода — плюс ноль. Самая мерзкая погода, какая может быть.
— Я борт . . ., я . . ., прошу посадку в Есино. Прошу Есино.
Что-то гортанно пророкотало в наушниках радиста. Коршак всегда удивлялся, как можно в этом рокоту разобрать членораздельную речь.
— Они говорят, что после того, как мы пройдем «дальний», они откроют аэродром на десять минут для нас, у них идет снег с дождем.
— Хорошо, — сказал командир. — Штурман!
— Полтора градуса доберите, командир. Южнее. Через три с половиной минуты — дальний привод.
Инженер изменил шаг винтов, изменился и гул двигателей. Машина ощутимо пошла к земле, с одновременным креном вправо. Коршака прижало к переборке, и инженер помог ему устоять.
— Высота двести. Должны же здесь быть какие-нибудь огни, черт бы их побрал! По радиомаяку идем точно. Он не врет, штурман?
