Я вспомнил, как мой отец объяснял, почему он женился на человеческой женщине… Я вспомнил, что она иллюстрировала свои мысли о её любви к послу в красивые образы, которые я в то время не понимал.
Теперь я понял.
— Спок.
Я хотел снова поцеловать его. На мгновение потребность меня практически одолела. Затем я вспомнил, кто я и что делаю. Итак… это то, что переживалось, когда влюблен. Эта кипящая суматоха противоречивых импульсов, как неожиданный прорыв плотины.
Разумеется, я, в конце концов, научусь управлять этим и жить с этим, принять это как новую часть себя, потому что это было то, что было, и привыкнуть к тому, чтобы контролировать это чувство и себя, оставаясь другом Джима, не думая даже когда-нибудь поддаваться на его издевательства и признавать что-то, что угодно…
— Меня влечет к вам.
…Но не сегодня, видимо.
— Что? — крикнул Джим с недоверием, и он почти смеялся. Он выглядел таким живым, покрытым грязью и синяками, как-то здоровее, чем раньше, когда он едва мог стоять, и я заставил его спать десять минут на полу турболифта.
— Кажется, наша почти-смерть заставила меня… признать это, в конце концов.
Это будет абсолютным и последним пропуском словесного контроля, — заверил я себя. Просто… когда он посмотрел на меня таким образом, стало очевидно, что я сделаю всё, о чем он попросит меня. По крайней мере, я не допустил ничего более худшего. Как моё последнее откровение.
Джим некоторое время смотрел на меня, молча шевеля губами.
Затем он схватил меня и оставил мокрый, грязный поцелуй на моих губах.
— Фантастика! — он застонал от облегчения и чуть не засмеялся, его голос дрожал от радости: — Это официально самый странный и самый лучший день! И никто не умер!
— Ваша грамматика оставляет желать лучшего, капитан.
Джим был в восторге.
— Да, моя грамматика! Пожалуйста, оставь, пожалуйста, мою грамматику прямо сейчас, мистер Спок! — он хихикнул (независимо от того, сколько раз он позже отрицал, что этот звук был чем-то вроде мужественного хрюканья). — Тебя влечет ко мне! Это так здорово! Ладно… — Внезапно его счастье, казалось, испарилось. — О, черт. Теперь всё будет сложнее, не так ли?
— Простите?
— Ничего, — он вытер глаза от отвратительной жидкости и снова улыбнулся, и я мог увлечься тем, как его лицо изменилось так красиво, что я хотел его выпить. Но счастье исчезло ещё раз, на этот раз, когда Джим вспомнил. — Я хочу взглянуть на этот порез, ты истекаешь кровью.
Он осторожно коснулся моего подбородка и поднял его, сузив глаза и осматривая рану. На данный момент я был достаточно доволен, чтобы быть послушным.
— Она может быть заражена.
Он сжал ладони, и дождь наполнил их, но это был не обычный дождь, и в его пальцах появилась грязь, из-за чего он вскоре сдался.
— Чувак, что это за дерьмо? Чувствуется, будто идёт дождь с бензином!
— Планета очень радиоактивна, капитан. К счастью, воздействие этих конкретных лучей никоим образом не вредно для людей, хотя я не могу объяснить, почему, поскольку тот факт, что он останавливает транспортер, будет предполагать смертельный уровень…
— Эй, мы можем поговорить о науке на корабле, — Джим крепко сжал моё плечо с ещё одной усмешкой, украшающей его черты: — У нас есть ровно пять минут, чтобы погибнуть, прежде чем я решу, что мы убираемся отсюда до окончания шторма, в случае, если природа решила дать мне шанс. Итак, об этом тайном страстном влечении, которое ты уже давно укрывал для меня…
— Я не буду говорить об этом. Я сообщил вам о его существовании, потому что иногда я буду считать, что вы можете быть несколько эстетически привлекательным для глаз, и всё.
— Правильно, — он собирался поцеловать меня снова, я знал это, но потом он прикусил губу, сжал руки, и остановился: — Хорошо, приятно слышать, что это… чувство, взаимно, — вместо этого он сказал с ухмылкой.
Этот разговор не помог моей романтической привязанности к капитану. Ему удавалось как-то выглядеть одновременно восхитительно и раздражительно нагло, незамедлительно призывая это чувство, чтобы снова опровергнуть меня. Вызывать эти противоречия было явно особым талантом Джима.
— Капитан…
— Я не говорю, что я влюблен в тебя или что-то в этом роде! — громко добавил он, когда раскат грома повторился снова, и боль была похожа на осколок льда в животе, создавая вспышку звука в моей голове, невероятно легко позволяя забыть и полностью парализовать эту боль, заставляя меня волноваться.
— Но, по крайней мере, мы можем быть честными друг с другом! Это круто! Верно?
