Даже солдаты понимали вздорность маневров Наполеона. Здравый смысл диктовал: защищать Париж надо не вдали от Парижа, а как можно ближе к Парижу, но император, пребывая в мире расплывчатых иллюзий, уже не имел здравого смысла. «Если я погибну, — говорил он, — под развалинами моего трона погибнут и все…» Император был извещен о разладах, военных и политических, между Веною и Петербургом, отчего и питал надежды на развал коалиции. Его малость отрезвил приезд из Шантильона маркиза Армана Коленкура (он же и герцог Винченцский). Коленкур не стал щадить императора и честно сказал, что никто не желает мира с Францией, пока он, император, не отречется от престола. Наполеон испытал страх. Но еще больший страх угнетал маршалов.
— Не надоело еще таскаться по дорогам и таскать за собою нас? — бурчал Ней. — Если ему желательно погибнуть, так пусть удавится, только бы оставил Францию в покое…
Никакого почтения к своему суверену маршалы давно не испытывали. Бертье говорил: «Присмотритесь… он уже сумасшедший!» Стало известно, что Мармон и Мортье разбиты русскими при Фер-Шампенуазе — на подступах к Парижу.
— Что же нам делать? — тускло спрашивал Наполеон.
— Заключать мир, — отвечал Бертье.
Наполеон машинально перебрал на столе бумаги:
— Да, да… мир? Но когда я произношу это слово, мне уже никто не верит… Я прикажу играть «Марсельезу»! Я верну Францию к временам революции, я верну ей те лозунги, что забыты… я отворю тюрьмы: свобода, равенство, братство!
— Он уже бредит, — говорил Бертье маршалам.
Наконец, сознание Наполеона обрело прежнюю ясность: Париж — центр общественной мысли Франции, а Франция со времен революции привыкла думать «головою» Парижа, сдать Париж — потерять Францию, — потерять все… Он принял решение:
— Через Фонтенбло — всей армией — на Париж!
Без отдыха, без сна, без пищи армию гнали форсированным маршем вдоль левого берега Сены. Люди с лошадьми падали в грязь, изможденные усталостью, юные конскрипты плакали, пушки кидали с мостов в реки, взрывали зарядные фуры, под проливными дождями — вперед… 30 марта гвардия тоже выдохлась и полегла на землю. Наполеон призывал:
— Вставайте! Осталось совсем немного.
— Иди сам, — отвечали ему бесстрашные «ворчуны».
На почтовой станции запрягли в коляску свежих лошадей. «Кого взять с собою?» Наполеон окликнул двух:
— Бертье и Коленкур, вам со мною. — В пути он говорил им: — Неужели все кончено? Неужели и Париж? Ах, Париж…
Кучер громко объявил о следующей станции:
— Ла-Кур-де-Франс… до Парижа двадцать миль!
Бертье зорко всматривался в ночную дорогу:
— Коленкур, нам лучше выйти… с пистолетами.
Не прошло и минуты, как их коляска оказалась в окружении множества людей, молча бредущих куда-то. Ехала кавалерия, смачно поскрипывали лафеты пушек. Наполеон спрыгнул наземь.
— Бельяр, неужели вы? — удивился он.
— Да, я. Генерал Бельяр, — отвечали из тьмы.
— Где армия Мортье?
— Вы стоите посреди этой армии.
— Мармона?
— Мармон увел ее к чужим бивуакам.
— Предатель! Кто в Париже?
— Русские и Блюхер.
— Где сын? Жена? Правительство? Брат Жозеф?
— Все бежали за Луару.
— Кто позволил им?
— Вы! — ответил Бельяр, будто выстрелил…
Самая немыслимая брань, все самое омерзительное, что придумал человек для осквернения ближнего своего, — все это бурно извергалось Наполеоном на головы Бельяра, Коленкура, Бертье и даже кучера, на весь Париж, на всю Францию, на всю его армию:
— Я дал им славу, а они… зажравшиеся скоты! Я их всех поднял из ничтожества. Они оказались недостойны меня… А мой брат Жозеф? Грязная свинья… А этот Мармон? Они всем обязаны мне. Я дал им все… О-о, проклятая нация!
Остановились солдаты, офицеры. Молча они слушали, как беснуется император. Он кричал, чтобы они поворачивали обратно — на Париж, их ждет новая слава, его колчан еще насыщен стрелами, он будет на Висле, он вернется в Москву.
— А лошадей менять? — спросил вдруг кучер.
— К чему? — ответил ему Коленкур.
Наполеон толкал солдат, бил по лицу офицеров:
— Назад, ублюдки… в Париж! Вы слышали?
Перед ним возник отважный генерал Бельяр:
— Никуда они не пойдут.
— Почему не пойдут?
— Я, генерал Бельяр, запрещаю им это… Мы покинули Париж по условиям капитуляции и обратно не вернемся.
— Какой подлец сдал Париж на капитуляцию?
— Это сделали честные французы, — ответил Бельяр, — а честные люди другой нации приняли ее от нас.
Наполеон, поникший, побрел прочь. Он двигался вдоль шоссе, посреди обозных телег, он громко требовал:
— Где мой экипаж? Где лошади? Куда все делось? Где моя армия? Где жена? Куда дели сына?..
Коленкур сказал начальнику станции:
— Ничего не бойтесь и ничего ему не давайте. Он сейчас перебесится, а потом притихнет… как всегда.
Наполеон дошел до колодца и сел на его край, погрузив лицо в ладони, в такой позе и застыл. Бельяр спросил:
— А он не кинется туда… вниз головой?
— Нет, — успокоил его Бертье равнодушным тоном. — Великому человеку колодца мало. Ему нужен великий океан.
Наполеон около получаса пребывал в глубокой прострации. Наконец встал от колодца даже оживленный:
— Вон там я вижу костры… их много. Чьи они?
