— Я только что отправил письменное соболезнование вдове погибшего, Лине, в котором написал, кого мы с ней одновременно лишились: она — верного мужа, я — верного друга.
Настойчивое повторение слова «верность» вызвало у Вальтера еще большее раздражение, поскольку решительно никоим образом не вязалось с образом убиенного.
Взять, например, ликвидацию руками самого Сталина крупного военного советского деятеля Тухачевского. Шелленберг долго и тщательно подбирал записанные немецкой спецслужбой и агентурой неосторожные высказывания Тухачевского о некомпетентности Сталина в военных вопросах, которая особенно проявилась во время Гражданской войны. К этому Вальтер добавил претензию Тухачевского на власть в стране, к чему действительно могли стремиться военные и политики, ибо сама власть висела, как приманка, на тонкой нитке, соблазняя своей доступностью.
Однако когда дело Тухачевского приобрело конкретную форму и хорошую перспективу, Гейдрих, ни на секунду не заботясь о порядочности, забрал все материалы по делу себе, отодвинув Шелленберга в сторону, а когда дело было реализовано, сумел присвоить себе все лавры, не потрудившись даже упомянуть того, кто их поистине заслужил.
Царский генерал Николай Скобелев, проживавший в то время в Париже, был приглашен для консультаций по подготовке документа, а для технического исполнения — двое известных рисовальщиков фальшивых денег.
Изготовленная в Германии версия «назревающего переворота» в России была подброшена президенту Бенешу в ходе секретных германо-чешских переговоров в январе 1937 года. Искушенный в политических интригах чех не пожелал или, скорее, не решился передавать, как он позже выразился, «информацию с запашком» непосредственно Сталину, хотя технически легко мог это сделать.
Бенеш предпочел отстраниться от роли «непосредственного исполнителя», и, зная о тесном сотрудничестве Франции и России, информировал французскую разведку, то есть, премьер-министра Эдуарда Даладье, а тот через советского посла во Франции Панюшкина — самого Сталина.
11 июня 1937 года ТАСС сообщило всему миру о расстреле семи высокопоставленных военных во главе с заместителем министра обороны Михаилом Тухачевским.
Позже, когда число репрессированных офицеров Красной армии выросло до 33 тысяч, Гейдрих вполне мог рассчитывать на торжество по поводу достигнутого успеха с вручением наград и произнесением хвалебных фраз. Но произошло обратное.
После очередного доклада Гейдриха, не вставая из-за стола и не выбросив руку в партийном приветствии, Гиммлер сначала отодвинул лежавшие перед ним на столе бумаги в сторону, а затем пристально принялся разглядывать своего визави. После чего, видимо, не обнаружив в его внешности ничего особо примечательного, перешел к делу.
— До меня дошли слухи, — начал он гнусным голосом, — что вы используете служебное помещение, рабочее время и женскую часть служебного контингента в сугубо личных целях. Надеюсь, что вы как ответственный руководитель имеете четкое представление о том, что допустимо и что недопустимо в стенах нашего учреждения. — Он задумался на секунду и добавил: — Как, впрочем, и за его пределами.
Затем Гиммлер уселся поглубже в кресле, упершись локтями в стол и положив голову на уложенные друг на друга кисти рук, уставился, не мигая, на Гейдриха.
— Итак, жду вашего объяснения. Возможно, я не прав, тогда переубедите меня.
Гейдрих как никто знал, что демагогию, лежащую в основе взаимоотношений между высокими чинами империи, может сокрушить только демагогия, но в более изощренной форме.
— Многоуважаемый господин рейхсфюрер, — начал он спокойно, — должен признаться, что вы вновь оказались правы. Внешне все выглядит именно так, как вы сказали.
— А на самом деле?
— На самом деле я еще молодой человек. И чтобы быть полезным нашему общему делу, то есть отдавать все силы Германии, я обязан быть здоровым, а для этого вести нормальную половую жизнь.
Гейдрих был настоящим немцем, а потому хорошо знал, что человеческая физиология является никак не менее привлекательной темой для разговора, чем, скажем, международное положение страны.
— Насколько я осведомлен в делах житейских, для этого у вас имеется жена. Не так ли?
Гейдрих почувствовал, как судьбой все упорно выстраивается в его пользу.
— Верно. Но моя жена решила неукоснительно следовать пожеланиям нашего фюрера и дарить Германии, как и фрау Геббельс, каждый год по ребенку А потому я как муж практически лишен возможности интимного общения с ней.
Гиммлер почувствовал, как один за другим размываются аргументы, на которых он собирался построить нравоучительную беседу с подчиненным, а потому поспешил прервать ее.
