Где-то совсем рядом вновь грохнуло так, что светомаскирующая штора в ужасе отпрянула от окна, пропустив внутрь пучок раскаленного, яркого света. В это мгновение Генрих увидел в глазах Карин сочетание несовместимых, казалось бы, чувств: страха и желания. Но именно это немыслимое сочетание сделало ее настолько прекрасной, что оставило в его памяти навсегда.
А когда маскировочный полог вернулся на место, и в комнате вновь воцарилась темнота, она обняла его за шею и потянула к себе, укрываясь его телом, словно завесой от рвущегося извне ужаса.
Шниттке сидел, развалившись на стуле, и курил тонкую сигару, окутывавшую едким дымом окружающих и не доставлявшую большого удовольствия самому курильщику.
— Заграничные курим? — безразлично поинтересовался Генрих, усаживаясь на приготовленное для него место за столиком.
— Сигары из Франции. Заграница это или Рейх. После того, как мы заняли и юг Франции, — скорее всего, Рейх. Теперь у тебя появилась возможность убедиться в этом лично. Он помолчал минуту, а затем продолжил:
— Признаться, Генрих, ты — настоящий счастливчик. За что бы ты ни взялся, сразу возникает новая перспектива. На днях адмирал вызвал меня, а речь повел о тебе. Почему-то хвалил тебя за сообщение о Коко Шанель, а мне и слова благодарности не удосужился сказать.
— Вот это действительно непонятно, ведь ты — полковник, а я всего-навсего майор. Казалось, сама субординация говорит за себя.
— В том-то и дело! Ведь случись что, к ответу потянут меня!
— И правильно сделают. Официально ты руководишь мной, а не наоборот. Я, так сказать, «негласный сотрудник» гласного учреждения.
— Хорошо, оставим эту словесную игру в гласные-согласные и перейдем к делу. Сегодня в нашем немецком разведывательном сообществе наряду с официальным лозунгом «Победа любой ценой» появилась еще и неофициальная тенденция — надо выходить из войны, пока не поздно. Твое сообщение из Базеля о контактах Габриэль Шанель с Шелленбергом и их сомнительных планах относительно использования ее знакомства с Черчиллем для начала переговоров о перемирии между Германией, Англией без участия России, не на шутку озадачила адмирала.
— Я бы на его месте тоже задумался. Если это оперативная комбинация наших соседей, то хотелось бы понять ее смысл. В противном случае это серьезно.
— «Противный случай» адмирал назвал предательством, однако просил этого слова пока не употреблять прилюдно. Всему свое время. И как итог нашего с ним разговора — твоя поездка в Париж. Будешь наблюдать за мадемуазель Шанель, желательно было бы познакомиться с ней поближе, но это непросто. Она дама богатая, а потому капризная. И имеет право быть привередливой, ибо содержит всех близких ей мужчин, включая и нынешнюю ее пассию — барона фон Динклаге, который на пятнадцать лет моложе и во сто раз беднее нее, однако любит знатно выпить и вкусно закусить. Шанель живет с 1934 года в отеле «Ритц» на Вандомской площади, где занимает специально по ее вкусу отделанные апартаменты с видом на знаменитую колонну, отлитую из пушек, взятых Наполеоном под Аустерлицем. В номерах по соседству живали Хемингуэй и Марсель Пруст, а окна выходят на окна квартиры, где умер Фредерик Шопен.
— О, да ты, я вижу, прочел курс по истории Парижа!
— Ошибаешься, на чтение у меня не остается куражу. Я просто жил в «Ритце», правда, всего двое суток, но многое успел узнать. Должен признаться, кухня там сказочная: в обед суп из фазана, вечером — медальон из телятины с яблоками, вина из подвалов «Шато Лятур» и нынешнего, и прошлого столетий. К сожалению, сейчас там засилье наших бонз, но уровень кухни не упал. — На этом месте Шниттке не выдержал и знаком подозвал официанта. — Ты что предпочел бы сегодня? — поинтересовался он у Генриха.
— Не утруждайте себя, господа, — учтиво склонил голову официант. — У нас сегодня только гуляш.
— Вот тебе и «суп из фазана»! — всплеснул руками Шниттке. — Несите гуляш и бутылку вина любого года и вероисповедания, — скомандовал он раздраженно.
Официант, весьма довольный тем, что сумел возвратить строптивого гостя в реалии военного времени, поклонившись, спокойно удалился.
— Война все девальвировала, и уровень обслуживания в том числе, — пробурчал Шниттке.
— Естественно. От того, что люди ежедневно убивают друг друга, никому лучше не становится, даже тем, кто честно решил пообедать в ресторане.
Поданный вскоре гуляш, однако, оказался вопреки ожиданиям весьма недурен на вкус, так же, как и рейнское вино, которое показалось ничуть не хуже французского, разве что было раз в девять дешевле.
Всякое пресыщение повышает вязкость мозгов и замедляет темп мышления. Но служба остается превыше всего.
Шниттке вновь закурил то, что он называл «французским намеком на кубинскую сигару», уселся поудобнее и продолжил начатую еще натощак тему.
— Итак, ты отправляешься в Париж. Приказано денег на тебя не жалеть.
— Это похвально.
