Карин сидела в уютном углу, прислонившись спиной к старинным печным изразцам. Печь, естественно, не топилась, но изразцы уже своими яркими красками излучали тепло. Такие же уют и тепло исходили и от пригревшейся рядом Карин.
Увидев Генриха, она радостно заулыбалась, маня его к себе рукой.
— Слава Богу, а то я уже начала волноваться и скучать.
Генрих с удовольствием сел за стол спиной к стене, что давало возможность и общаться с Карин, и наблюдать за всем происходящим вокруг.
За соседним столом в очевидно привычном одиночестве восседал пожилой француз, судя по манерам, закоренелый респектабельный холостяк, который, по завершении дневной трапезы, мучительно размышлял, как бы скоротать время, пока не прекратится ливень.
Подошла хозяйка и учтиво поинтересовалась:
— Господин доволен?
— Доволен — недоволен, платить все равно придется, — не без сарказма ответил он.
После чего спокойно дожевал то, что еще оставалось недожеванным, и только потом выложил на стол бумажку и оставил несколько монет поверх нее.
Пересчитав деньги, хозяйка удалилась, а гость погрузился было в размышления, но, взглянув на Карин, вдруг спросил:
— А вы, простите, не немцы?
— Боже упаси! Я бельгийка, а мой муж и вовсе грек.
— Я так и подумал. Греки — древняя благородная нация, не в пример нашим хамоватым соседям-немцам.
— Чем же они вас так обидели?
— Хорошо сказано — обидели! Да они меня обокрали! Мы их впустили в страну практически без единого выстрела, а они в знак благодарности нас бесстыдно обирают!
— Неужели?
— Что значит «неужели»?! Я более тридцати лет поставляю в разные страны медицинское оборудование, а тут по старинке или в силу уже старческой сентиментальности и полагаясь по привычке на немецкую обязательность подписал договор с одной немецкой фирмой, после чего отправил товара на шестьдесят восемь тысяч и стал ждать оплаты. Неделю, другую, месяц. Послал напоминание — одно, второе. Наконец получаю неожиданный ответ: деньги отправлены нарочным. С одной стороны, понятно — в нынешнее время переводить деньги через банк, не говоря уж, по почте, долго и рискованно, — и он развел руками в знак покорности неизбежному.
В этот момент подошла хозяйка и поставила перед гостями две сковородки с яичницей, откуда робко выглядывали два крошечных кусочка ветчины, большую плошку с дижонской горчицей и две чашки кофе. Вокруг столика неровными волнами поплыли два чарующих запаха — топленого свиного жира и пышащего жаром кофе.
— В «Ритце» такого аппетитного запаха ни за какие деньги… — начал Генрих.
— Не говоря уже о таком колоритном соседе, — шепнула Карин.
— Вы что же, господа греки, будете жевать или меня слушать? — не на шутку обиделся рассказчик.
— Мы бы хотели насладиться и тем, и другим, а то яичница остынет, — извиняющимся голосом призналась Карин.
— Ладно, — смилостивился сосед. — Так вот, жуйте и слушайте внимательно. Проходит время. На прошлой неделе явились ко мне два молодчика-немца и говорят:
— Мы — представители фирмы. В Париже уже две недели, и за это время успели проиграть в казино привезенные для вас деньги, а потому…
— Тогда я вынужден напрямую обратиться к руководству вашей фирмы и обо всем рассказать! — резонно возмутился я.
— Обратитесь, — ухмыльнулся тот, что помоложе. — Ваша продукция предназначалась для руководства концлагеря Дахау. И, стоит вам поднять шум, мы поместим вас в этот небезызвестный отстойник для евреев.
— Но я же не еврей!
— А вот там у вас будет достаточно времени для того, чтобы доказать это, — усмехнулся тот, что постарше.
Дождь на улице тем временем прекратился. Поставщик медоборудования собрал свои разложенные на столе вещи, скупо попрощался и недовольно, бормоча что-то себе под нос, побрел к выходу.
С его уходом в кафе стало тихо и менее уютно, словно с граммофона сняли отыгранную пластинку и забыли поставить новую.
— Ты так долго не возвращался! Я уже начала волноваться…
— Прости, разговор затянулся. Но меня извиняет то, что человек был очень интересный.
— Вот и прекрасно, а я с годами становлюсь все более чувствительной, хотя и воспитывалась на самых суровых идеалах, которые казались столь далекими от истинных. Но это не самое важное, — она сделала пару глотков из бокала и продолжила: — Главное, что я стала опасаться за тебя.
— За меня? А что, есть основания?
— Пока нет, и хотелось бы их избежать. Именно потому я решила с тобой пооткровенничать.
Генрих взял свой бокал с намерением осушить его, но тут же подумал, что для серьезного разговора достаточно и половины.
— На первый день моего рождения, который остался в памяти, мама с трудом набрала фунт муки, чтобы испечь праздничный пирог. Не помню, сколько было в нем свечей, но хорошо помню, как мы были счастливы. А через месяц или полтора нас пригласила приехать во Францию дальняя родственница папы, в свое время вышедшая замуж за француза.
