— Дорогой Шниттке! Абвер, то есть, мы с вами, ухитрились оставить в оккупированных нами странах от Волги до Ла Манша не самые светлые воспоминания о себе. А, как вам известно, платить приходится не только по счету в ресторане, но и за содеянное в жизни. Нас же принесет в жертву победителям наше же руководство, которое судорожно и спешно пытается переложить вину на низы. Это заигранный сюжет в истории человечеств.
Шниттке помолчал, а затем вдруг спохватился, открыл портфель и выложил на стол две разновеликих пакета.
— Ах ты, черт, чуть не забыл! Вам, мадам, предоставляется бессрочный отпуск с полным содержанием по линии командования военно-воздушных сил Германии. Тебе, Генрих, оплаченный отпуск на полтора месяца с правом получения содержания в любой резидентуре. А это — подписанные бланки для передвижения по территориям, где еще слышится немецкая речь. Ну вот, кажется, я исполнил свой долг, а потому имею полное право, — он умолк, пытаясь собрать расползавшиеся в стороны пьяные мысли.
Генрих поднял глаза на Карин, и ему показалось, что оценки их схожи. Люди пьяные и трезвые воспринимают мир по-разному, хотя миру они одинаково безразличны.
— Кстати, — продолжил Шниттке, — наши коллеги, которых я повстречал в Андэй, рассказали, что после покушения на фюрера арестовано пять тысяч высших военных и не военных чиновников, большинство которых казнены, в основном через повешение.
— И чего же нам ожидать? — спокойно поинтересовалась Карин.
— Того, что эта цифра вырастет в тридцать, а то и в пятьдесят раз. — Шниттке помолчал, затем поднялся из-за стола.
— Что ж, завтра утром еду в Берлин. Вновь надену форму и буду служить дальше, правда, уже непонятно кому. Пошли слухи, что мы теперь не военные, а «государственно безопасные», — Шниттке криво улыбнулся, поцеловал на прощенье Карин в щеку и крепко пожал руку Генриху.
— Жаль, жаль расставаться с вами. Мой дружеский и искренний вам совет — воспользуйтесь отпусками и не спешите возвращаться. Кровавая вакханалия в Берлине закончится не скоро. Одним словом, желаю вам как можно лучше вывернуться из этого вертепа.
Рано утром следующего дня Генрих спустился из гостиничного номера вниз к стойке портье и застал того за замысловатым занятием — он с усердием, достойным лучшего применения, начищал медные подвески к ключам от номеров. Спросив портье, как лучше добраться до зоопарка, Генрих наткнулся на полное непонимание того, как можно отвлекать такими глупостями занятого человека.
— Нашел занятие в наше время — на зверей смотреть! Лучше в зеркало бы глянул, получил бы то же самое удовольствие, — пробурчал портье.
Он достал из-под стойки потертую карту и изобразил на лице дежурную улыбку.
Выйдя из отеля, Генрих медленно пошел по тротуару, разглядывая под ногами гранитные плиты мостовой, отшлифованные поколениями парижан. Наконец, он остановился, поднял голову и удивился. Перед ним была массивная стена дома, сплошь завешенная черно-белыми рекламными щитами, на которых не было ничего, кроме исполненным черным по белому или наоборот знакомого всем имени — Шанель.
Справа — дверь с вывеской «Служебный вход», рядом на углу дома, как полагается, казенная табличка: «Рю Камбон, 29–31».
Дверь открылась и выпустила пожилую женщину, следом за которой на улицу вырывались стрекочущие звуки работающих швейных машин, чему Генрих искренне порадовался.
«Какая же властная вещь — мода!» — усмехнулся он про себя. — Война поливает человеческой кровью землю и губит души, а люди озабочены тем, в каком покрое пиджака и форме шляпы лучше предстать в свете».
Дошла очередь и до воспоминаний о самой Коко Шанель. Двигаясь в сторону бульвара, Генрих вдруг вспомнил, как Карин терпеливо уговаривала Шанель забыть про неудачную сделку с Вертхаймом и спокойно жить дальше.
— Ты — человек, от коммерции далекий и не сможешь понять, что «Шанель № 5» — аромат уникальный, сродни озарению свыше, которое может ниспослано, может быть, один раз в сто, даже двести лет. И оно было ниспослано мне, а я его подарила этим жидам Вертхаймам!
— Но ведь не подарила, а продала! Может быть, продешевила, но тем не менее.
— Оставь это. Главное, сегодня власть в мире принадлежит немцам, и я уверена, что они восстановят справедливость и вернут мне все права на «Шанель № 5». Сейчас эти флакончики расхватывают повсюду, главное, а Штатах, словно горячие каштаны перед Рождеством, а я, выбравшая именно этот аромат среди многих, оказалась в стороне и лишь глотаю слюни!
Базарная тема и площадный стиль речи мадемуазель Шанель утвердили Генриха в мысли о том, что талантливые люди весьма часто, если не как правило, позволяют себе преступать самые исконные нормы человеческого общения, чего не позволяют себе люди самые простые и искренние.
Генрих неторопливо шел по узким улочкам квартала, зажатого между Вандомской площадью и Оперой. Иногда он пользовался затертым до дыр приемом, остающимся на вооружении всех разведок мира, останавливался перед афишами и пропускал за спиной вечно спешащих по делам парижан.
