Гофмайер не любил здание аэропорта «Тегель». Внутри он ощущал себя раздавленным толстыми стенами и грандиозным, непомерной высоты потолком. Нечто похожее на то, что он испытал однажды, посетив собор Святого Петра в Ватикане. Картину несколько оживил встречавший его коллега и родственник по линии жены майор Шниттке. Это был необыкновенно приятный молодой человек, один из немногих рано овдовевших сотрудников абвера, который переживал свое горе значительно легче, чем его окружение.
В свои сорок четыре года Шниттке готов был исправить сложившуюся ситуацию путем повторной женитьбы. Но этому активно воспротивилось женское сообщество из числа родственниц и подруг усопшей, испытывавших к обаятельному Шниттке разнообразные и неподдельные чувства.
У коллег по работе Шниттке пользовался не меньшим успехом, чем у женщин. Дело заключалось в том, что вопреки невысокому чину и небольшой должности он ухитрялся постоянно быть в курсе самых важных событий как внутри абвера, так и вокруг него, в особенности касавшихся персонально его сотрудников, в первую очередь, конечно, самого высокого ранга.
На сей раз Шниттке оказался сам за рулем казенной машины.
— Что, всех шоферов поувольняли? Не так ли?
— Нет. Я решил в честь твоего приезда сесть за руль и напомнить по пути о том, какие прекрасные места окружают столицу нашей империи.
— Что ж, похвально, только я думал…
— Вот и прекрасно, — бесцеремонно перебил Шниттке. — Домашним твоим я сказал, что мы будем около пяти-шести, раньше они нас не ждут.
Он не спеша выехал на Темпельхофердам, но повернул не вправо, к центру Берлина, а двинулся в противоположном направлении. Проехав еще немного, они оказались к Атиллаштрассе. Переехав через два железнодорожных моста, они вновь повернули направо и двинулись по небольшой, вымощенной брусчаткой дороге, минуя кладбище Штеглиц, а затем, следуя по тихой улице, обрамленной дорогими вилами, остановились у небольшой пивной на окраине фешенебельного района Берлина Далем. Пока шли от машины ко входу, Шниттке постарался коротко ввести Гофмайера в курс событий.
— Хозяин наш бывший абверовец. В самом начале войны, еще во Франции, был сильно контужен разорвавшимся поблизости снарядом. С трудом выкарабкался. К сожалению, не без последствий. И тем не менее ему повезло.
Наш шеф, адмирал, под началом которого он ходил в двадцатых годах, помог ему открыть вот это заведение, и он трогательно чтит всех бывших и настоящих абверовцев, навещающих его.
Действительно, хозяин с неподдельной радостью встретил гостей, усадил их за столик у окна с видом на парк. А сам, не проявляя навязчивости, тактично удалился.
— Желаю приятного и полезного общения! Если что — я рядом.
В пивной было пусто. Лишь два пожилых ветерана уже давно забытой бесславной войны так горячо обсуждали ее итоги, что любой, кто пожелал вслушаться в суть их диалога, невольно позавидовал бы если не нерастраченному темпераменту, то, по крайней мере, свежести памяти.
— Я не случайно, минуя дом, привел тебя сюда, чтобы подготовить к событиям, здесь происходящим.
— Мне показалось…
— Вот-вот, — перебил Шниттке, — я и говорю, у вас там на фронте кожа задубела, и вы живете не тем, что есть, а тем, что вам кажется!
Подошла молодая девица в альпийском фольклорном костюме, в белоснежном переднике с цветочками, и, не спеша поставила на стол горчицу, две кружки пива и поднос с кренделями, усыпанными, словно бриллиантами, крупными кристаллами соли.
— Ни разу не видел здесь такой красотки! — воскликнул Шниттке.
— Видели, да не замечали, — кокетливо ответила девица.
С этими словами она повернулась и пошла прочь, аппетитно жонглируя округлыми ягодицами. Шниттке проводил ее восторженным взглядом.
— Так на чем мы остановились? — переход от возвышенного к прозе давался ему теперь нелегко. — Ах, да… Для начала скажу тебе, что здесь — единственное место в Берлине, где мы можем говорить, не рискуя быть подслушанными третьим лицом.
— А третий кто?
— Главный управляющий службы имперской безопасности Рейнхард Гейдрих.
— Но насколько я знаю, адмирал был первым учителем морского кадета Гейдриха. А позже они даже дружили.
— Верно. Адмирал любит повторять: «Избавь меня от неверных друзей, а от врагов я избавлюсь сам». И стал жертвой своих проповедей.
— Что ты имеешь в виду?
— Тебя вызвали, чтобы сообщить об отставке твоего любимого шефа, адмирала Канариса. И это сделает на совещании завтра назначенный руководителем абвера его бывший заместитель Бюркнер.
— Ты с ума сошел? — Гофмайер вынул носовой платок и вытер со лба капельки пота.
— Если да, то только вместе с теми, кто затеял эту грандиозную интригу против адмирала.
— И кто же именно?
Шниттке задумчиво посмотрел через окно в сад, где хозяин и два работника занимались обрезкой кустарника.
— Гейдрих каким-то образом проник в нашу агентурную картотеку и установил, что мы активно используем евреев в качестве агентов. Естественно, он показал добытые материалы Гиммлеру, который тут же положил их на стол Гитлеру. Расчет оправдал себя.
— Да уж, могу себе представить.
