Тишина, разумеется, не была абсолютной! На обратном пути из дома священника, где они оставили лондонскую хулиганку, они говорили очень мало… В доме священника жили вполне приятные люди: сам он приходился мисс Уонноп дядей, а три его дочери тоже были весьма симпатичными, хоть и напрочь лишенными индивидуальности… Там их ждали удивительно хороший кусок говядины, вкуснейший сыр и немного виски, доказавшего, что священник – настоящий мужчина. Зажженные свечи. Мать семейства, которая с поистине материнской заботой увела «преступницу» вверх по лестнице… частый смех дочерей… Отправка в путь на час позже, чем планировали… Но это было совершенно не важно: перед ними была целая вечность, хорошая, сильная лошадь – а она и впрямь была хороша!
Сперва они перебросились парой фраз – обсудили то, что в Лондоне Герти не страшна полиция, то, с каким великодушием принял ее в свой дом священник. А ведь одна она на поезде и до Чаринг-Кросс не добралась бы…
А потом они стали подолгу молчать. Рядом с их фонарем пролетела летучая мышь.
– Какая огромная! – воскликнула мисс Уонноп. – Это
– И где вы научились этой абсурдной латинской классификации? – спросил Титженс. – Разве это не
– У Уайта, – ответила она. – В его «Естественной истории Сельбурна» – единственная книга по этой теме, которую я читала…
– Это последний английский писатель, что умел писать, – заметил Титженс.
– Он называет холмы «величественными и прекрасными возвышенностями», – проговорила она. – И где вы только научились такому ужасному латинскому произношению? Ведь это же
– Он называл холмы «грандиозными и прекрасными возвышенностями», а не «величественными и прекрасными», – поправил Титженс. – Как и у всех учеников общественных школ, мое латинское произношение основывается на немецком.
– Вот именно! – воскликнула она. – Папа рассказывал, что его это жутко раздражало.
– «Цезарь» – то же, что «Кайзер», – проговорил Титженс.
– Да ну их, ваших немцев! Никакие они не этнологи, и филологи из них дрянные! – сказала мисс Уонноп. А потом добавила, чтобы не казаться столь педантичной: – Папа так всегда говорил…
И воцарилась тишина! Мисс Уонноп поплотнее укуталась в плед, одолженный ей тетей, и теперь ее тень походила на черную гору со слегка вздернутым носом. Будь у нее шапочка квадратной формы, она походила бы на ткачиху, но на ней была красивая лента, и потому девушка больше напоминала богиню Диану. Ехать рядом со спокойной, тихой девушкой в тумане, не пропускающем лунного света, было и приятно, и волнительно. Копыта коня звонко стучали по дороге. Ближайший фонарь вдруг осветил коричневатую фигуру мужчины с мешком за плечами; он вжался в изгородь, а у ног его, жмурясь, стояла его собака.
«Хорошо он укутался, этот лесник, – подумал Титженс. – Вечно эти южные лесники спят всю ночь… А потом платишь им по пять фунтов за возможность поохотиться на выходных…» И тут он понял, что ему предстоит осесть дома. Больше никаких выходных с Сильвией в особняках среди высшего общества…
И тут его спутница внезапно проговорила, когда повозка выехала на просеку глубоких лесов:
– Я вовсе на вас не злюсь из-за того замечания о латыни, хотя вы повели себя удивительно невежливо. И я вовсе не хочу спать. Как же тут хорошо.
Он с минуту помолчал в раздумьях. Мисс Уонноп сказала какую-то девичью ерунду. Обычно она подобных глупостей не говорила. Нужно одернуть ее для ее же блага…
– Да, весьма неплохо, – проговорил он. Девушка посмотрела на него, повернув голову; теперь он больше не видел ее профиль. Месяц светил прямо у нее над головой, вокруг сияли неизвестные звезды; ночь была теплой. А ведь даже самым мужественным мужчинам не чужда снисходительность! Давно же он ее себе не позволял…
– Как это мило с вашей стороны! – воскликнула она. – Могли бы и намекнуть, что эта долгая, проклятая поездка отнимает у вас время на такую важную работу…
– О, думать я могу и по пути, – сказал Титженс.
– Вот оно что! Меня не задела ваша грубость, потому что я куда лучше знаю латынь, чем вы. Вы ведь и нескольких строк Овидия не процитируете без десятка ошибок… Там ведь
–
– Напоминает собачий лай, – недовольно бросила Валентайн.
– Кстати сказать, – вставил Титженс, –
