Рядом с Ингеборгой в черный снег спрыгнул Порфирьев, и она вдохнула, собираясь спросить, где в этом пыльном мраке находится вход в убежище. В эту секунду завывание вездехода резко прекратилось, свет ходовых прожекторов погас, и машина утонула в ночном мраке. В наступившей тишине несколько мгновений тлели габаритные огни, потом погасли и они.
– Что случилось?! – испуганно воскликнула Дилара, и в темноте пассажирского отсека один за другим начали вспыхивать нашлемные фонари, коротко озаряющие ночную темноту в момент касания иллюминаторов.
– Все, – угрюмо ответил Порфирьев. – Аккумулятор сдох. Больше энергии нет. Дальше пешком.
– «Подземстрой»! – взвился Овечкин. – Ответьте! У нас катастрофическая ситуация! Закончилась энергия! До интоксикации осталось два часа! Мы добирались до вас на передозировке! Нам срочно требуется помощь! «Подземстрой»! Ответьте! Мы привезли ретранслятор и водную скважину! Мы выполнили ваши условия!
– Еще нет, – властно зашипел в эфире незнакомый голос. – Ретранслятор должен быть запущен и подключен.
– Для этого требуется питание и доступ в сеть «Подземстроя»! – нервно воскликнул Овечкин. – У меня этого нет! Дайте мне это, и я подключу ретранслятор! Это моя специальность!
– Согласно докладу моих инженеров, и то, и другое ты можешь получить, если запустишь ретранслятор прямо у входных ворот, – насмешливо ответил незнакомец. – Точки беспроводного доступа к электропитанию и сети бункера установлены прямо за ними, их мощности вполне хватит, чтобы зацепить ретранслятор через ворота и противовзрывную плиту.
– Но мы не сможем дотащить туда ретранслятор! – в голосе Овечкина звенели панические нотки. – У нас полностью закончилась энергия! Вездеход заглох возле стоянки вашей техники!
– Ты же разговариваешь со мной в эфире, – безразлично возразил собеседник. – Значит, в скафандрах у вас энергия еще есть. Вас двадцать человек, вы легко сможете донести его на руках.
– Запустите хотя бы женщин и ребенка! – Овечкин едва не захлебнулся словами. – Он тяжело болен, ему срочно нужна помощь!
– У меня тут пять тысяч сто семь человек, – в голосе незнакомца зазвенел металл. – Из них семьдесят процентов – женщины. Из которых половина – репродуктивного возраста. Здоровые, не облученные и не отравленные. Мы не испытываем недостатка в женщинах, Овечкин. Их девать некуда. Я содрогаюсь от ужаса, как только представлю, сколько детей они нарожают, если не держать ситуацию под контролем. И заметь – эти дети не будут тяжело больны. Ты все понял?
– Не спорь с ним, – устало прорычал Порфирьев. – Сделаем, как он хочет. Все, кроме женщин, к машине! Попробуем дотащить ретранслятор на руках. Может, успеем.
– Капитан! – насмешка в голосе незнакомца стала явной. – Ты мог бы сэкономить время, если б сделал это сразу. Ты доверил эфир не тому человеку.
– Дай мне поговорить с полковником, – рычание Порфирьева не выражало ничего, кроме рычания.
– Запустите ретранслятор – поговоришь.
– Полковник не дожил до нашего возвращения? – равнодушно изрек капитан. – Понимаю. Он был совсем плох. Я вызову тебя, как только мы будем готовы. Конец связи!
В эфире раздалась какая-то возня, и Ингеборга напрягла слух. Ей показалось или кто-то еще находился рядом с безжалостным хозяином «Подземстроя»? Как будто этот кто-то был достаточно далеко от микрофона, но что-то сказал этому человеку, и тот быстро прервал связь… В детстве, когда отец учил ее ориентированию в лесу, он контролировал ее действия по рации, и, если мама находилась неподалеку и что-то говорила ему в этот момент, в наушниках Ингеборги слышалось нечто похожее. Только сейчас эфир наводнен помехами, и разобрать слова постороннего не вышло.
– Залезай в кабину, – хмуро прозвучал над головой голос Порфирьева, и расплывающийся в ночи могучий силуэт помог ей взобраться на осевший борт лишившегося воздушной подушки вездехода. – Там предусмотрена защита от радиации. Немного, но лучше, чем ничего.
Он захлопнул за ней дверь, и Ингеборга осталась одна. Вокруг было абсолютно темно, она включила нашлемный фонарь, но не увидела ничего, кроме мертвой приборной панели и сплошной стены пыли за лобовым стеклом. В эфире раздался негромкий плач, характерный для тихой истерики, и девушка обернулась к окошку в кабинной перегородке.
– Пустите меня внутрь… – полубезумным шепотом умоляла Светлана, сглатывая слезы. – Я больше не могу… Пустите меня… – она внезапно сорвалась на крик: – Пустите!!! Я больше…
