«Радость», как он выразился, мы взяли в первом попавшемся шопе. Так как мне «радости» на отходах и так сегодня уже хватило по самые не могу, я залил «радостью» своего свежезнакомого собеседничка. Он сначала потемнел и сосредоточился внутренне, а потом засчастливился, как три копейки, выбросил пустой полуторалитровый флакон из-под пивка стронгового и уже развязно сообщил, типа «радость», конечно, дело хорошее, но чем больше «радости» внутри бултыхается, тем мазовей. И было бы неплохо ему еще хлебнуть. Еще он сообщил, что стыдно ему быть в такой нечаянной радости одному, и хочет он, типа для моей же пользы, чтоб я тоже «порадовался» на славу вместе с ним. В каком-нибудь неплохом кабачке, скромно намекнул он.
Но этот творческий господин совсем за рамки дернулся. Топить его в радости я не собирался. К тому же он стал неадекватно размахивать руками, выкрикивать нэймы каких-то распиаренных древних художников и непризнанных мазил вместе с ругательствами к столь несправедливому по отношению к ним и к нему миру.
Впрочем, нужно же было мне хоть с кем-то начинать общаться, верно? Мы договорились с ним встретиться позже. «Радости тебе будет, хоть лопни». Сказал, тороплюсь, мол, жестоко и опаздываю неслабо.
Я ничего больше не хотел и не мог. В метро и хоть сейчас спать. Утро вечера мудренее.
Еще пока плелся услышал краем уха самые настоящие стихи. Они так неожиданно на меня обрушились, что я снова удивился. Ладно, рифмованную фигню можно и послушать. Тем более в Большом Городе. И на Набате.
Там их какой-то грязный стихотвортыш как раз и зачитывал громогласно целой толпе особей. С чувством таким особенным декламировал. А я мимо, значит, проплываю.
— БольшГор! Коммеры, торжествуя, на карах обновляют путь, а их шалавы, экс почуя, уж зябнут рядом как-нибудь, — закончил рифмопертыш и паузу держит.
Особи на всякий случай зааплодировали.
Сквозь пелену мне еще стукнуло в голову, что мне по малости что-то подобное долдонили, чтоб научить уму-разуму. Впрочем, всякое бывает. Может опять постсвечение. Уж наверняка всполохи этого дерьмового эксидного отходнячка.
Я был весьма рад оказаться рядом со столькими творческими личностями. Однако стоило поторапливаться и домой. Мало ли что могут придумать против меня «чужие», когда начнет темнеть. Человек — это всегда сволочь.
С этими подозрительными мыслишками я и бухнулся в темную скользкую яму, где длинная гремящая гусеница опять поволокла меня в подземелье к гоблинам.
Когда я выкарабкался от гоблинов на своей станции, я был настолько разбит, что малость перетрухнул.
Встал и замер.
Ни слова лишнего. Ни движения. Ни вздоха.
Только красная жидкость внутри меня сообщала своим передвижением в организме, что я еще жив. Я даже моментально представил себе, как особи совещаются где-нибудь неподалеку, как бы меня прищучить.
Все окружающее раздавило меня. Казалось, еще немного, и начнут отваливаться мои собственные куски и разбредаться сами по себе в разные стороны. А может, я прямо сейчас исчезну? Распадусь на атомы, молекулы, дольки мозга, кончики когтей и кровяные шарики?
Это было бы совсем некстати.
Чтобы собратья с силами, а заодно и собрать предполагаемого себя обратно, решил сосредоточиться на какой-нибудь легкой тупой разводке.
А вот и реклама! Не зря ее здесь понавешали.
Это мне вполне подойдет.
Лукаю — гигантское изображение красивейшей тинушки. А какой цвет и линии лица, а прямо-таки ощутимая котовская фация. Наверное, она сошла на этот рекламный щит прямо с холстов Ренессанса. (Это меня уже, как понимаете, после прослушки Романа на Набате подшторило).
Я был вознагражден за все заморочки. Она смотрела на меня как живая. Даже, казалось, подмигивала. И слоган на щите: «Я люблю тебя». Признаюсь, тема неплохая и весьма приятная. Как же это в мэрии прознали, что я окажусь именно в этом месте и портрет для меня выставили? Ладно, раз уж пошла такая пьянка, я тоже ее без колебаниий полюблю. Какая уж тут щепетильность… Такая любовь мне, ясный пень, в тему. Любовь-то для чего нужна? Правильно, чтобы вываливать на другого свои подлости. А уж такой красивенькому тинэйджеру я вывалю все свои гадости и подлости на полную катушку.
Я разом приободрился, задрожал от возбуждения и поспешил поближе к плакату, чтобы рассмотреть ее в упор, а заодно залукнуть тот адресок, по которому она, эта тина неслабая, меня поджидает. «Наверняка ведь там оставили какой-либо секретный слив и наводняк, которые только я и пойму», — думалось мне в горячке.
Стал активно скоблить углы плаката, чтоб выяснить какой же это художник грамотный написал такое чудо из чудес. Но это была фальшивка, репродукция… И где же, черт побери, адресок? К тому же я заметил, что мой распрекраснейший потенциальный герлфренд, не успев со мной зазнакомиться, уже начал мне по полной изменять. Представляете? Теперь она смотрела уже не на меня, а на тех горланящих особей, которые выплескивались из метро. Вот так дела-раздела!
