Она просто дурочка, верящая в сказки, живущая в плену воспоминаний. Никто не стоял у кромки воды и не приближался издалека. На пляже она одна, и необъяснимая уверенность в том, что Тру непременно окажется у почтового ящика, стремительно улетучивалась. Он не придет. Как Тру может прийти в назначенный час, распекала себя Хоуп, если он ничего не знает о ее письме!
Она пошла медленнее. Каждый шаг давался с боем, позволяя продвинуться всего на несколько дюймов. Шли минуты – десять, пятнадцать. Наконец Хоуп увидела вдали американский флаг, бившийся на ветру, и свернула к дюне.
За первым же песчаным выступом она увидела почтовый ящик и скамью, пустую, как всегда. Дойдя до скамьи, Хоуп буквально упала на нее.
Тру нигде не было видно.
Погода налаживалась – оглядывать пляж приходилось из-под ладони. В прошлом году этот день был облачным, как тот, когда они были здесь с Тру, и Хоуп посетило ощущение дежавю. Сейчас высоко стоявшее солнце словно дразнило ее за глупость.
Край дюны загораживал отрезок пляжа, по которому она только что прошла, и Хоуп стала смотреть в противоположную сторону на флаг, на волны, на прибрежных птиц и мягко покачивавшуюся меч-траву, которой поросли дюны. Хоуп не уставала поражаться, как мало изменился ландшафт с тех пор, как отец водил ее сюда, и как изменилась внутренне она сама. Прожив почти целую жизнь, Хоуп не совершила ничего выдающегося, не оставила после себя сколько-нибудь значительного следа и уже не оставит, но любовь, как она уже твердо знала, единственное, что имеет значение. Хоуп вдруг осознала, что в ее жизни было это редкое счастье.
Она решила отдохнуть перед обратной дорогой и обязательно заглянуть в почтовый ящик. Пальцы покалывало от нетерпения, когда Хоуп открыла дверку и вынула стопку писем. Отнеся их на скамью, она для надежности прижала письма своим шарфом.
Следующие полчаса Хоуп увлеченно читала послания неизвестных авторов. Почти в каждом речь шла об утрате, будто люди писали на заданную тему. Два письма от отца и дочери были адресованы жене и матери, умершей четыре месяца назад от рака яичников. Еще одно письмо было от некоей Валентины, скорбевшей по скончавшемуся мужу. Четвертое было о внуке, погибшем от передозировки наркотиков. Очень хорошо и грамотно написанное письмо повествовало о страхах автора потерять работу, а затем и заложенный дом. Три письма были от женщин, недавно ставших вдовами, и хотя Хоуп хотелось верить в лучшее, в душу невольно закралась мысль, что и Тру потерян для нее навсегда.
Она отложила прочитанное в сторону. Оставалось два письма, и Хоуп, решив дочитать все, взялась за очередной конверт. Он не был запечатан. Вынув сложенный лист – желтый, из линованного блокнота – Хоуп расправила его на солнце и некоторое время смотрела на обращение, не веря своим глазам:
Она заморгала, глядя на собственное имя:
Это невозможно, но желтый листок был реален, и у нее закружилась голова. Хоуп узнала почерк – не далее чем утром она видела эти самые буквы в прощальном письме. Она узнала бы его из тысячи, но в таком случае где же сам Тру?
Почему он не пришел?
Мысли понеслись кувырком, все вдруг утратило логику и смысл, кроме письма в руке. На листке стояла дата – второе октября, то есть двенадцать дней назад…
Двенадцать дней?!
Хоуп уже ничего не понимала. Смятение породило целый вихрь вопросов: может, ему сообщили неправильную дату? Ее письмо каким-то образом попало к Тру или это невероятное совпадение и новое письмо предназначено другой Хоуп? Действительно ли это почерк Тру? А если да, то…
Где же он?
Где же он?
Где же он?
Руки задрожали, и Хоуп плотно закрыла глаза, стараясь успокоиться и остановить лавину вопросов. Она несколько раз медленно и глубоко вздохнула, убеждая себя, что ей показалось. Сейчас она откроет глаза, и в письме окажется другое имя, да и почерк будет не особенно похож.
Овладев собой, Хоуп взглянула на разлинованный листок:
Нет, она не ошиблась – это действительно его рука. После первых же строк у нее перехватило дыхание.
