Николай усмехнулся.
— Теперь обсохли; что было, то прошло, — ответил он с насмешкою.
— Не пойму, чего так она убивается? — сказал словно про себя Лапа и вдруг погрузился в свою обычную спячку. Николай отошел к брату; брат любовно взял его под руку, а в это время Весенин говорил:
— В ее печали что-то мистическое. Она, верно, очень религиозна…
Николай насторожился.
— Вы про кого говорите?
— Про Анну Ивановну, — ответил Яков, прижимая к себе его руку, а Весенин продолжал:
— Наша Вера Сергеевна очень ей сочувствует и теперь пригласила ее к нам на все лето.
— А когда вы едете? — встрепенулся Николай.
— Хотели сегодня, ну, а теперь придется отложить до завтра.
Процессия пришла на кладбище. Гроб с останками Дерунова внесли в церковь. Провожавшие меньшею частью вошли в церковь, большею — разбрелись по кладбищу.
Елизавета Борисовна под тенью огромной липы, скрытая мраморным памятником и кустами сирени, жадно схватила Анохова за руку и заговорила:
— Наконец-то! В первый раз после этого ужаса. Если бы ты знал, как я измучилась! Ведь это не ты?
Анохов изумленно поднял плечи. Лицо ее сразу просветлело.
— Ах, как я рада! Я думала, вы встретились, заспорили. Он сказал грубость, ты вспылил… Ах, что я вытерпела! А потом, — она опять схватила его руку, — относительно их…
— Будь покойна, — ответил Анохов, — я видел Грузова (письмоводитель у нотариуса), и покойник не приносил их, ну а в бумагах я задержу их.
— Как?.. Анохов улыбнулся.
— Я внушил губернатору, что у Дерунова могут быть компрометирующие бумаги, и он по моей инициативе снесся с прокурором. При описи бумаг буду присутствовать я и, едва их замечу… — он сделал выразительный жест.
— Милый! — она быстро оглянулась и, никого не видя вокруг, на миг прильнула к груди Анохова, потом опустилась на цоколь памятника и, держа руку Анохова в своей, нежно заговорила: — Завтра мы уезжаем! И на все лето! Впрочем, я буду приезжать, помнишь, как тогда? (Анохов кивнул и улыбнулся.) Но приезжай и ты! Будем видаться хоть раз в неделю. Иначе я умру. Я не могу жить в этом сплошном обмане без твоей поддержки!
Анохов взглянул на нее с любовью.
— Подожди немного, — сказал он, — мой патрон скоро переводится в Петербург на важный пост и берет с собою меня, а я тебя!
— Скорей бы! — вздохнула она и, резко встав, сказала светским тоном: — Теперь дайте мне руку и проводите до церкви!
Анохов почтительно подал руку. В это время мимо них прошел местный прокурор Гурьев, полный господин с бритым, мясистым, добродушным лицом, в золотых очках на курносом носе. Рядом с ним, вертя острым носом, шел Казаринов. Они оба почтительно поклонились Елизавете Борисовне и пошли дальше.
— Подозрения на всех, — продолжал следователь свою речь, — и на молодого Долинина, и на Грузова, и на прислугу, — но данных мало. Лапа ищет. Он по природе сыщик, ну и я…
— Помните одно, Сергей Герасимович, — густым басом ответил Гурьев, — что это дело сенсационное. Столичная печать уже обратила на него внимание. Вот вам случай отличиться. А кстати, — перебил он себя, — кто это пишет в "Новое время"? Не этот ли Долинин, он писатель, кажется?
— Нет, не он! Это Силин, зять покойного. Он и здесь пишет. Врет больше, — ответил Казаринов.
— Врет не врет, а от этих писак исходит якобы общественное мнение. Глуп он?
— Глуп! — уверенно ответил Казаринов.
— Так вы ему через своего Лапу, что ли, внушайте соответствующие мысли. Все, знаете, приятнее и для дела полезней, а то ведь он звонит, да не в те звоны…
— Лапа отлично это сделает! — засмеялся Казаринов.
— И главное, Сергей Герасимович, опасайтесь этих арестов. А то вы всегда, черт знает, человек шесть по подозрению упрячете да месяца по четыре держите. Помните, здесь не мужики!
Тонкий нос Казаринова покраснел.
— Я всегда действую по убеждению, Виктор Андреевич, и в настоящем деле я не постесняюсь, если это будет надо.
— Ну, ну, вот вы и вспылили, — добродушно сказал Гурьев, — ведь я же для вашей пользы…
И они пошли к могиле, где уже совершался последний погребальный обряд.
В доме Деруновых все было вверх дном. В кабинете покойника, вернее, убитого, прокурор, следователь, судебный пристав и, как чиновник губернатора, Анохов производили опись бумагам. Анохов с побледневшим лицом слушал слащавый голос следователя, когда тот, держа в руках толстую пачку векселей, диктовал фамилии векселедателей и суммы долга своему Лапе и приставу. Анохов тоже заносил эти фамилии на лист бумаги, в то время как Гурьев, лежа на диване со скучающим видом, чистил ногти.
— Евстигнеев 800 рублей; Семоненко 2 тысячи 500! Пурышев…
— Черт возьми, — прервал его прокурор, — почти весь уезд был в его лапах!..
"Не скрыть, не скрыть, — с ужасом думал Анохов, — он переберет их и передаст приставу, а тот, каналья, перевяжет их и присургучит". Но его ужас сменялся то проблеском надежды, то смутным тревожным подозрением по мере чтения следователя. Пачка приходила к концу, а имени Можаева все еще не появлялось в списке.
