– Помяните мое слово, Ватсон, «слепой игре войны» будут предшествовать шпионские баталии. Адмирал фон Тирпиц и его подчиненные из берлинского морского министерства об этом позаботятся, – мягко, но зловеще добавил Холмс.
Мы направились к экипажам, которые привезли нас на берег и теперь дожидались, чтобы доставить обратно к железнодорожной станции.
– А хоть бы и так, – ободряюще произнес я. – Джеки Фишер оставил Тирпица с носом. В доках Клайда и Тайна уже строится пять монстров, подобных «Дредноуту», а у немцев нет ни одного. Для таких судов пришлось бы углублять и расширять Кильский канал для выхода из Балтийского моря в Северное, а также драгировать подступы к верфям. Тогда и наши тридцать три боевых корабля смогли бы пройти по этим морским путям, чтобы вести обстрел с близкого расстояния.
– Все не так просто, – нетерпеливо сказал мой друг, шагая по склону холма. – Вот увидите.
Холмс не ошибся. Кайзер Вильгельм и его гроссадмирал потратили колоссальные средства на переустройство Кильского канала и подходов к военным портам Северного моря для нового флота: у немцев появились дредноуты и подводные лодки. Благодаря своему линкору Фишер выиграл время, но не гонку вооружения. Для этой игры Великобритании требовались новые козыри, но они не шли в руки. Я не мог похвастать осведомленностью о военных делах империи, однако от Холмса знал о ссоре между двумя военачальниками.
Тирпиц пустил слух о том, что Фишер намеренно преувеличивал агрессивность германской военно-морской политики, желая добиться от парламента более щедрого финансирования флота, в чем якобы сам признался прусскому атташе в Лондоне. Встретив того на вечернем приеме, английский адмирал сказал ему: «Передайте Тирпицу бессмертные слова доктора Джонсона: „Вы лжете, сэр, и вам это известно“»[19]. Больше ничего произнесено не было. С тех пор отношения между двумя великими морскими державами оставались напряженными.
Теперь я предлагаю читателю перенестись в ту пору, когда две империи, готовившиеся к Первой мировой войне, стали открыто противостоять друг другу – к глубокой печали тех, кто помнил эпоху великой королевы Виктории, в царствование которой Англия и Пруссия были близкими союзниками. Король Эдуард и кайзер Вильгельм, сын и внук императрицы, вместе преклоняли колени у ее одра, а потом шли за монаршим гробом. Теперь же, когда над водами нешироких европейских морей разносилось рычание злобных псов войны, старая дружба была позабыта.
Стояла ранняя осень, и деревья в парках едва-едва начинали желтеть. Летнее тепло не хотело покидать Лондон, поэтому зеленщики и книготорговцы Бейкер-стрит не спешили убирать полосатые навесы и заносить товар с тротуара в лавки. По звукам, доносящимся с улицы, мы с Холмсом всегда безошибочно определяли, когда к двери нашего жилища подъезжал посетитель. На этот раз в шуме прибывшего экипажа не слышалось бодрого позвякивания упряжи. Значит, это был не кеб. Я поднялся со стула и сквозь тюлевые занавеси увидел омнибус, направлявшийся к триумфальной арке. Проезд в нем стоил два пенни. Его бока пестрели рекламными плакатами, призывавшими оценить достоинства виргинского табака «Старое золото», какао «Ван Хутен», а также новой постановки «Соперников»[20] в театре «Хеймаркет». Но вот омнибус прошел мимо, и на противоположной стороне улицы я заметил закрытый экипаж: черный верх блестел, медные лампы были безукоризненно отполированы, а смирная лошадь вполне могла бы участвовать в соревнованиях на «Золотой кубок Аскота». Облаченный в ливрею кучер открыл дверцу. Двое мужчин вышли и приготовились переходить улицу. Мой взгляд упал на маленькую изящную корону, украшавшую черную лакированную дверную панель кареты. Имя первого джентльмена я назвал, едва тот пересек Бейкер-стрит. Из предосторожности он приехал в штатском, но и без мундира сэра Джона Фишера узнали бы тысячи людей – по фотографиям в газетах и по карикатуре в журнале «Вэнити фэйр». Это был человек с коротко подстриженными темными волосами и открытым честным лицом: изгиб рта говорил о сильном характере, а в светлых глазах тихо поблескивали веселые искорки. Желтоватый цвет кожи свидетельствовал о том, что родился сэр Джон на Цейлоне. Недоброжелатели поговаривали, будто его мать – сингальская принцесса и от нее он унаследовал коварство и двуличие.
