– Идиот! Если мы сейчас поменяемся – девка схватит меня за волосы и перережет глотку, а пока ты будешь глазами хлопать, и соображать, что делать – она уже выберется, и тебя следом за мной отправит к праотцам! Думаю, они уже догадались, что ты у нас проворен, как мешок с камнями! – И добавил с напором. – И умен, кстати, так же.
– Ладно, но только на этот раз! – Скрестив руки на груди, совсем без удовольствия согласился толстяк, надув щёки. В этот момент они стали настолько похожи на мыльные пузыри, что юноша невольно подумал, что если бы их проткнули чем-то острым, то они бы лопнули и сдулись со смешным звуком.
Собакообразный провёл ту же процедуру с обувью Келя, с абсолютно аналогичным результатом.
Удостоверившись, что пленники не припрятали оружие в легкодоступных местах, тощий обратился к товарищу:
– Слушай, Пёс, что-то я не вижу на них кошельков. Проверь-ка девкин рюкзак.
Судя по тому, насколько резво толстяк приступил к исполнению, подобные поручения по поиску денег ему очень даже нравились. Порывшись некоторое время в вещах девушки, Пёс погрустнел, и озвучил подельнику список находок:
– Здесь спальные мешки, жрачка, котелок, всякое для костра, и какие-то бумажки. Ничего ценного.
– Кошелька нет? – Сухой стрельнул взглядом на товарища всего на секунду.
– Я не нашёл. – Пожал плечами толстяк.
– Чёрт, – чертыхнувшись, худощавый бандит сразу же выдал в себе северянина, по крайней мере, для Келя, – я тоже у пацана в сумке не нашёл. Но уж больно дохрена у него там карманов. – Разбойник задумчиво посмотрел на землю. – Не могли же они отправиться в дорогу без единого вятого? А значит, деньги где-то есть, просто их так хорошо запрятали, что сходу не найдёшь. – В этот момент артистка совершила какое-то неопределённое движение, словно вот-вот собиралась что-то предпринять, но Сухой, приметив это краем глаза, резко вернулся в боевую позу. Девушка посмотрела на него невинным взглядом, притворившись, что не понимает, что его так взволновало. Грабитель успокоился. – Ладно, днём ещё раз перепроверим, там получше видеть будет. – Он снова обратился к приятелю. – Теперь опускай их на землю и прощупай, как следует.
Собакообразный взбунтовался:
– Бабу я осмотрю, а пацана ты должен сам! Мы не так договаривались! – Топнув ногой, обиженно пробасил Пёс.
– Ладно-ладно, только поторопись уже! – Раздражённо сдался худощавый.
Толстяк замер на месте, и, нерешительно сжав кулаки, пробулькал с надеждой в голосе:
– А может, ты просто перерубишь верёвку? Это вдвоём мы их так резво наверх затащили, а мне одному тяжело будет их спускать!
Сухой устало выдохнул:
– Во-первых, мы прячемся посреди леса, если ты забыл, и нам нужно экономить ресурсы, вроде верёвки, у нас её не так уж и много. А во-вторых, – он проникновенно посмотрел товарищу в глаза, – никто не просил тебя опустить их деликатно.
Пёс, радостно гэкнув, наспех запахнул рюкзак девушки, и побежал за дерево, на ветке которого висели Кель и Джил, повозился немного с узлом, и пленники в одно мгновение рухнули на твёрдую поверхность, точно вязанка дров. Сеть раскинулась по земле, освободив незадачливых путников. В момент соприкосновения, лекарь охнул. Артистка же только сдавленно ухнула, не раскрывая рта.
Келю и раньше приходилось падать с деревьев, не раз, и даже не два, но сейчас всё обстояло совсем по-другому. Вовсе не так, как тогда. В детстве, когда, когда срываешься с ветки, в тебя вселяется страх от осознания того, что ты допустил опасную оплошность, оступился, или поскользнулся, и это может тебе дорого обойтись. Когда ты находишься в полёте, ты боишься того, что ты сейчас ударишься, травмируешься, и тебе будет больно, может даже невыносимо. Но в детстве, когда ты приземлялся и осознавал, что остался жив и относительно цел, страх тут же испарялся совсем, а его место занимала жалость к самому себе, и обида за боль от ободранной коленки или ладошки, а на глазах, зачастую, выступали слёзы. Сейчас же, хоть лекарь и оказался на земле, испуг никуда не ушёл. И это стало для юноши чем-то невероятно непривычным. Напротив, его тревога превратилась в самый настоящий ужас, который затмил собой боль от падения. И чем больше он думал о том, что произойдёт дальше, тем хуже ему становилось. Ему стало страшно, как никогда раньше, от одного лишь осознания ситуации, в которой они оказались. Хотя, почему-то, меньше всего он боялся именно за себя. Ведь судя по разговорам бандитов, то, что он являлся лекарем, могло продлить ему жизнь, по крайней мере, хоть на какое-то время. Но вот о том, что в ближайшем будущем ожидало Джил, ему даже думать не хотелось. Поначалу он понадеялся, что разбойники заберут только их имущество, а их самих отпустят на все четыре стороны, но, когда те заговорили про перемещение в лагерь, даже самая последняя надежда в душе юноши угасла окончательно.
Разбойники приблизились вплотную, и Сухой пригрозил, наставив меч на Келя:
