В эти годы гази занялся политикой на Балканах. В 1929 году министр иностранных дел Тевфик Рюштю заявил французскому послу, что самую серьезную угрозу для Турции представляет Союз балканских славян. Рюштю — один из близких соратников гази, он — первый дипломат в течение тринадцати лет: с 1925 по 1938 год, хотя дипломатический корпус считает его выступления довольно сложными, даже, по выражению одного из послов, достойными «торговца». В данном случае Рюштю ясно выразил мнение самого гази, который стал главным защитником Балканского союза ради предотвращения угрозы, реальной или потенциальной.
Кемаль часто обращался в мыслях к Балканам, причем, как отмечал Юнус Нади, не только как глава государства, но и как уроженец тех мест — ведь Салоники отныне были греческой территорией.
В октябре 1931 года гази принимает Вторую конференцию Балканских стран. В Стамбуле, где балканский флаг развевается над дворцом Долмабахче, а затем и в Анкаре царила удивительная атмосфера, исторические распри были забыты. Греческий делегат предлагает, чтобы Стамбул в будущем стал балканской столицей, и с пылом заявляет: «Я не знаю в истории других примеров столь разительной и радикальной метаморфозы, произошедшей за столь короткий промежуток времени». Кемаль, отвечая на французском, говорит об «общей: истории» балканской нации с «ее мучительно болезненными эпизодами», «о братских народах, вышедших из одной и той же колыбели», объявляет о «новом периоде человечества» и заключает: «Толкать людей убивать друг друга под предлогом сделать их счастливыми — бесчеловечно и в высшей степени недостойно. Единственное средство сделать людей счастливыми — всемерно содействовать их сближению…»
Греческое правительство установило мемориальную доску на доме, где он родился: «Гази Мустафа Кемаль, выдающийся борец за турецкую нацию и активный участник Балканского союза, родился в этом доме». Но этой доски было недостаточно, чтобы заставить его забыть угрозы и амбиции итальянцев. Принимая в октябре 1932 года нового представителя Рима, произнесшего речь во славу дуче и древней Римской империи, гази, не колеблясь, стал критиковать итальянское правительство в присутствии всего дипломатического корпуса. «Я хотел бы сказать кое-что его превосходительству, — прошептал он своему министру иностранных дел, — переведите». И бедный Рюштю вынужден был перевести гневную речь, обличающую чрезмерные амбиции Муссолини.
В феврале 1934 года был подписан Балканский пакт, «оборонительный альянс» между Румынией, Грецией, Югославией и Турцией. Он рассматривался как важная веха: «Больше не будет конфликтов на Балканах».
Благодушное удовлетворение длилось недолго. Через месяц Муссолини произносит речь, объявляющую об экспансии Италии в Африке и Азии. Реакция Кемаля была мгновенной: он посещает регионы Измира и Дарданелл, а затем объявляет об усилении военных формирований в Измире и Фракии. На Дарданеллах другая проблема: договор о перемирии в Лозанне объявил регион проливов Босфора и Дарданелл демилитаризованной зоной. Турция уже проявляла намерение установить контроль над зоной Проливов и ввести туда свои войска, но безуспешно. Рюштю было поручено возобновить это требование. Без промедления турки начинают политику, направленную на индустриализацию страны, которую разрабатывает министр экономики, либеральный Джеляль.
29 октября 1933 года с необычайным размахом отмечалась десятая годовщина республики. Толпы людей, желающих присутствовать на торжественной церемонии, заполнили улицы Анкары. В церемонии приняли участие сотни делегатов, пять тысяч бойскаутов, восемьдесят самолетов, а на трибунах — Молотов и Литвинов во главе советской делегации, Рём[66] со своими штурмовиками и ветеранами. Праздник был грандиозным. Элита развлекалась на организованных для них балах, а толпы прибывших в столицу крестьян знакомились с новой Анкарой, символом республики. Особое восхищение вызывал современный квартал, Новый город, с его широкими прямыми улицами, тщательно посаженными деревьями и новыми зданиями оригинального архитектурного решения; всё это напоминало, по словам американского посла Шерилла, Вашингтон. С другой стороны, многие считали, что холодная архитектура Нового города была результатом влияния немецких архитекторов. Действительно, большинство архитекторов, привлеченных к обустройству Анкары, были немцами или австрийцами. Но для обычных смертных, помнящих о болотах, невыносимой засухе, керосиновых лампах и тесноте первых лет, всё происшедшее с городом казалось чудом. Теперь Анкара была связана автоматической телефонной линией с большинством крупных европейских городов, в ней было три кинотеатра и четыре дворца, горячая вода и даже симфонический оркестр из шестидесяти музыкантов, выступающий каждую пятницу по вечерам.
