Теперь нужно о чем-то с ней все-таки говорить. Немайн попыталась потянуть время…
— Считаешь до скольки? — вот с этого, традиционного уже, и начала.
— До пяти. — страх в глазах озерной вырос и плещется, выбрасывается на брови, щеки, губы…
— Врет. Она в дун на рынок ходит, — гуднул один из благородных воинов, сбив ольховый венок на ухо. — У моего дяди, пасечника, за мед торговалась. Хорошо считает. И даже обсчитывает, зараза!
— Но я же теперь крещеная! А в Анноне не умела. Ей-богу… Ой…
— А если вернуться придется? — Немайн скептически склонила голову набочок. По сказкам, возвращение озерной — обычное дело, если муж не понравился. Мычащее приданое, понятно, при этом исчезало вместе с озерной. И со всем приплодом. Что, в общем, вполне соответствовало кельтской традиции брака с равными правами мужа и жены.
— А не придется. Добрый у меня муж. Семья богатая, клан сильный. И на земле хорошо. А в Анноне всегда сыро. Вечно вода под ногами хлюпает, — озерная, словно для иллюстрации, хлюпнула носом, — и земля под ногами проседает.
Клирик начал что-то понимать. Образ проседающей земли был знаком и отзывался неприятной виноватой печалью. Ну не был он любителем ни рыбалки, ни охоты. А знание, что не слишком приятный, но в чем-то и притягательный ландшафт, через несколько дней будет полностью уничтожен, немного меняет его восприятие. Это называлось программой омоложения древних озер. Результат восхитительный. «Зеленые» рвут чубы друг другу, а концерн получает сорок рыбхозов в качестве подшефных хозяйств. Наверное, именно после этого за Клириком и укрепилась репутация специалиста по невозможному.
— А выходить из Аннона страшно было? — болотные тропы — штука подлая. Хотя как-то ведь и скот выводить ухитрялись. Гати, известные только нескольким посвященным? Иначе все бы про них уже знали. — Наверное, шаг в сторону от друида — смерть.
— А как ты узнала, что меня друид вел?
— А кто? Гвин, что ли?
— У нас и другие боги есть! Гвин — он король сидов, да. Но есть еще Амаэтон, Гверн, Мабон… Талиесин захаживает. Но редко. И ты! Тебе по два человека каждый год приносим. На день Неметоны и весной, чтобы ты страну не затопила. Но боги, конечно, невест не выводят. Иногда себе берут…
Наверное, в омут. В наступившей тишине отчетливо скрипнули зубы сиды. Одно хорошо — епископский викарий по-валлийски ни бельмеса.
— У кого это — у нас? — поинтересовалась Немайн вкрадчиво, точно епископ Дионисий на суде.
— У нас в Анноне…
— Ты же не хочешь туда возвращаться?
— Но там отец, мама… То есть и родная и три остальных. Тетки, сестры…
Кажется, с мужским полом у них дело швах. Не рождаются?
— Братья у тебя есть?
— Нет. Но это только нам не повезло. У соседей и по два мальчика случается. Зато у меня все мамы живые…
— И это фэйри обвиняют в подбрасывании подменышей… Дураки. Это не работает. Сколько ваших каждый год тонет в болотах?
— Тонут. — Озерная задумалась. — Я тогда так далеко считать не умела. Больше пяти… Может, семь?
— Как видишь, жертва не помогает. Так вот родне и передай при оказии…
Разговор понемногу прояснял картины подземной жизни — а на деле жизни на плотных растительных покровах да мелких островках среди торфяных болот. Успокоившаяся озерная, поняв, что от нее требуется и правда именно разговор, охотно вспоминала детство да девичество. Клирик уже почти и не слушал, только поощрял подробности, чтобы было потом что спокойно проанализировать. Не нравилось ему соседство с цивилизацией, приносящей человеческие жертвы. Пусть и обреченной. Память подсказала — подобная история произошла с инками. Осколок жестокой империи ухитрился пережить ее на полвека в недоступной горной долине. Потом испанцы вызнали нужные тропы. Здесь же сложилось равновесие — а все потому, что болотная община приобрела репутацию волшебных существ.
Праздник, как любой новый день, должен был начаться с вечера. Раз уж в день Немайн нельзя жечь огонь — кроме как для отправления кормящего мастера ремесла, — вечерний пир сразу после захода Солнца был единственной горячей трапезой суток.
Немайн отвели самое почетное место. Стол круглый, но южная, добрая, сторона считалась более почетной. Клирик понимал — происходит неладное. Но сэр Эдгар против подобного ущемления своего статуса не протестовал. По правую руку сел хозяин, по левую пристроили викария. Осторожно поднесли первое блюдо. Овсянка! И все дружно принялись коситься на сиду. Видимо, желая посмотреть, как она будет давиться этой гадостью.
Или что? Клирик припомнил — в патриархальных семьях едят после того, как даст отмашку глава семьи. Похоже, сейчас эта роль на нем. Взял ложку. И — вовремя — вспомнил.
— Святой отец, благословите трапезу, — громко попросила сида по-валлийски. И тут же тихо повторила по-гречески. Молитвенно сложила руки. И принялась повторять за греком молитву Господню. Громко. По-валлийски.
