Если бы не разговорчивость птицы, Анна запомнила б занимательную сценку. Ненадолго. Потом или позабыла, или сделала из нее сказку для детишек. Но прямое обращение к человеку означало, что Анна имеет дело с оборотнем. Сиды ведь хоть и не лгут, но и прямо и понятно изъясняться не любят. Предпочитают намеки и загадки. Немайн с ее относительной понятностью — редкое исключение.
Но не по достоинству Немайн в ворону обращаться. Ее форма — ворон, птица и крупнее, и чернее и внушительнее. А норманны говорили, что она росомаха, и тому, что сида переросла и ворона, легко верилось. В легендах же предпочитала оставаться женщиной, меняя внешность и возраст. Что несколько раз и проделала уже в Кер-Мирддине.
Это полностью касалось и старшей сестры Немайн, огненной Морриган. Божественная воительница могла превратиться в кого и во что угодно, предпочитая для боя форму животных. Но ворона для нее тем более мелковата. Уж скорее Морриган превратилась бы в волчицу.
Оставались Бадб и Маха. Эти послабее, и ворона подходила обеим как нельзя лучше — как и Немайн в далекой ирландской молодости. Вот только Бадб с молодости на ножах с сестрой. Жениха увела из-под носа. Богиня мародерства — дурной выбор для бога войны. Но любовь зла, а Нит — красив, силен, да глуп. Тогда-то Немайн и превратилась в Неметону — уехала с горя из Ирландии в Камбрию. Свободное место в триаде воительниц Эрина, которое и поспешила занять Маха, став из простой сиды — сидой при должности.
Кто из них и что хотел сообщить, Анна так и не смогла понять. Пока не решила — послание, скорее всего, адресовано Неметоне. И вообще, не дело ученицы лезть поперед наставницы. Ее дело — пересказать все в точности. А расшифровывает послание пусть сида.
До города ей прекрасно удавалось держать в голове птичью историю. Но уже предместья гудели как раскопанная шмелиная нора. С ипподрома доносилось слабый гомон публики. Как будто проходили предварительные заезды пасхальных колесничных гонок. Или рыцари невесть с чего вдруг турнир устроили…
Анна улыбнулась концу недолгой свободы от всего и направилась к ипподрому. Где в городе происходит новое и непонятное, там и следует искать Немайн. В самой-самой середке!
Покрывать голову хорошей кельтской девушке неприлично. Но напялить при дожде капюшон, а перед битвой шлем — фривольность, допустимая для мирянки. Вроде глубокого декольте позднейших времен. Из-за странного сооружения из сосновых брусьев, колес и скрученных веревок виднелась голова, неприличная вдвойне: и в шишаке, и в капюшоне. А что поделать, если нужно защититься и от дождя, и от случайного удара?
Анна узнала сиду по голосу: уши и волосы скрылись под шлемом. Похожей на человека Немайн это не сделало, зато глаза-блюдца засверкали из тени зловеще и потустронне. Тем более что рядом помимо вороха любопытствующей детворы обретается и пара взрослых представителей человеческой породы. Вполне достойных — но едва ли не самых вонючих. Может, потому и ребятня держится на некотором расстоянии.
В баню-то викинги ходили. Не реже камбрийцев. А толку, если кожаную броню для сохранности нужно салом смазывать. Которое летом протухает мгновенно. Самих норманнов это не смущало. Издержки власти над северными морями. А богиня морщит нос. И корабельный плотник Эгиль в который раз заводит объяснение.
— Вот ты, Нэмхэйн, мятой пахнешь. Потому, что носишь лен, и травами его перекладываешь. Твоя сестра Гвен пахнет хлебом, ибо присматривает за пекарями. А от нас несет тухлым салом — потому, что без сала кожаную одежду в море съедает соль. И оружие. Кстати, твоя повозка тоже любит сало.
— И деготь. — Немайн провела тыльной стороной руки по лбу, за ней потянулась грязная полоска. — И паклю, и веревки. Которыми я сейчас и пахну. Ну еще дождем. И в этом правда: чем больше в вещи души, тем больше ей нужно ухода. Ну-ка поставьте мою красавицу на ноги…
Красавица, к удивлению Анны, была гоночной колесницей. Пока до нее не добралась сида. А вот чем стала теперь… Корпус, переплетенные ивовые прутья, покрыла толстая бычья кожа и схватили железные полосы. И длиннее стал раза в два. Колеса тоже сверкали не успевшей потускнеть железной обивкой. Но места внутри не прибавилось. Зато появились два сиденья — спиной к спине, перед задним деревянная рама с крюком.
Внутрь немедленно залез Тристан — колесница странно покачнулась одним корпусом, колеса стояли ровно. Мальчишка между тем по-очереди попрыгал на сиденьях, колесница при этом недовольно, как живая, поскрипывала.
— Тебя выдерживает, — подвела итог Немайн, — а если Харальда с Эгилем? Вдвоем? И похоже, мы пожалели смазки.
Викинги осторожно забрались в кузов, замерли, не дыша. Вокруг суетилась сида, выглядящая в рабочей рясе сущей замарашкой, теребила:
— Поелозьте. Бортики попинайте. Вы же не хотите, чтобы это вот развалилось подо мной в бою?
Не хотели. Совсем. И чтобы колесница развалилась здесь, сейчас и с ними внутри — тоже. Потому елозили очень осторожно. А осторожность в исполнении двухметроворостых верзил иной раз выглядит весьма забавно. Анна не устояла.
