Знаменитая тюрьма встретила его своими мрачными крестообразными кирпичными корпусами. Очень характерное место, даже чересчур. «Вот же, жизнь собачья, всё по тюрьмам да по изоляторам бродить приходится, — думал Керенский. — Но каково сейчас тем людям, что сидят в этих одиночных камерах. Они были всем, и в одночасье стали ничем, как в песне. И это тем более показательно, что они догадывались, что рано или поздно это их ждёт».
Как ни крути, а большого мужества люди, пусть и глупые. Они до последнего боролись, защищая монархию, но не смогли. Впрочем, это была борьба за власть между дворянами и разночинцами, и никто из них не думал, что власть захватит кучка революционеров, умело прикрывающихся идеями равноправия. Они выдвинули идею защиты интересов пролетариата и солдат и были подняты на верхушку волны. Вот и Керенский был одним из тех, кто смог подняться на революционных настроениях.
Подъехавшего посетителя почтительно встретил начальник тюрьмы, что было естественно, ведь он теперь он был в подчинении у Керенского. Затем Алекс перешёл к работе, засев в комнате для допросов и стал вызывать к себе по очереди арестованных царских министров.
Первым был доставлен бывший министр юстиции Щегловитов. Разговор с ним оказался малоинтересен. На сотрудничество он не шёл, говорить с выскочкой Керенским не желал, признавая всё же за ним право сильного. Весь разговор с ним уложился буквально в десять минут.
Иван Григорьевич Щегловитов имел вид морально страдающего и раздавленного судьбой человека, но, тем не менее, стойко держался, взяв себя в руки.
— Я думал, что я больше никогда не увижу вас после произнесенной фразы: «Вы тот человек, который может нанести самый опасный удар ножом в спину революции, и мы вас в такой момент не можем оставить на свободе».
Алекс молча смотрел на этого большого, сильного человека, принявшего свой арест со стойкостью настоящего русского человека, знающего правду. Его мужественная аура подавляла, заставляя рождавшиеся в мозгу Керенского слова так и оставаться у него на языке.
«Вот же человек! — невольно восхитился Алекс Щегловитовым. — Сразу чувствуется порода и ум. Вот таких людей мы теряли, взамен приобретая тех, кто хотел развязать гражданскую войну. Впрочем, они же сами в этом и виноваты. Рану нужно прижигать калёным железом, не обращая внимания на боль и запах. Не смогли они задавить революцию, задавили их. На войне, как на войне! Жаль, что они этого не поняли».
Как строить разговор с этим человеком Керенский не знал. Подобного масштаба людей он встречал в совсем другом качестве. А тут хозяином положения был он. Но раз вызвал, то надо объяснять цель этого вызова. Впрочем, многого от бывшего председателя Государственного совета Керенский и не хотел.
Главной его целью был не он, и не бывший министр внутренних дел Хвостов. Эти люди являлись слишком крупными величинами и не могли согласиться работать на него ни по занимаемому прежде положению, ни по своему складу характера. Керенского же интересовал бывший военный министр генерал от инфантерии Беляев Михаил Алексеевич и ещё несколько человек. Но беседу нужно было продолжать.
— А я и не отказываюсь от своих слов, уважаемый Иван Григорьевич. Ваша фигура излишне одиозна. Я признаю, вы политический тяжеловес. Вокруг вас немедленно соберутся остатки монархической партии и поднимут контрреволюционное движение. Это опасно для революции.
Щегловитов лишь грустно усмехнулся.
— Да, для революции вы опасны, для других — нет. Тут же можно по-разному поставить вопрос.
— Да, я знаю, что вы хороший адвокат и можете без конца иезуитствовать. Дело в том, что мне не нужна ваша азиатская велеречивость. Избавьте меня от своих инсинуаций.
— Хорошо, не буду вас утомлять долгими речами и отнимать ваше время, вас ещё ждёт много мыслей на тему, как вы до такого докатились. А мне предстоит ещё много работы. По вам будет работать комиссия на предмет ваших должностных преступлений.
— А что, у меня таковые есть?
— Не знаю, комиссия разберётся. Но, может быть, у вас есть ко мне какие-либо просьбы. Или вы вспомнили что-нибудь, что может облегчить вашу участь?
— Нет! — отмёл все вопросы Щегловитов. — За мной нет, и не было, и не будет преступлений, моя совесть чиста. А вот ваша… И просьб к вам у меня тоже нет.
— Вы не горячитесь, Иван Григорьевич. Безгрешных людей не бывает. У каждого есть свои скелеты в шкафу. Вы подумайте, революция в вас не нуждается, но, может быть, у вас не всё ещё потеряно и вы сможете пригодиться кому-нибудь ещё?
— Вы говорите загадками, господин Керенский.
— Увы, вся наша жизнь является одной сплошной загадкой. А я не вправе говорить всё напрямую. Дальнейшие события могут многое изменить. Но я не провидец, и всё же, я предлагаю вам подумать над моими словами. Быть может, мы сможем оказаться полезными друг другу.
— Всё, что я могу вам пообещать на ваши слова, это то, что я буду размышлять над их смыслом. И я так думаю, что наша беседа, или допрос, на этом завершены?
— В общем-то, да. Это была беседа, если вам больше нечего мне сказать, то вы можете идти обратно в камеру.
