Подлесная открыла глаза. Над головой мерно пикал какой-то аппарат, контролируя её так себе состояние. Болело всё. Подлесная повернула голову, скрипнув больничной кроватью. Рядом на стуле сидел Болотов. По увядшим гвоздикам в руках было понятно, что она здесь валяется не час и не два.
— Привет. — Сказал Болотов.
— Привет. Как я выгляжу?
— Отлично. Просто не смотрись в зеркало пару месяцев.
— Не смеши меня, мне больно улыбаться.
В Болотове что-то заскребло. Он достал вибрирующий телефон.
— Извини, мне… мне надо ответить. — Виновато промолвил он и вышел из палаты.
— Алё.
— Болот? Ты уже в аэропорту? Слушай, я в «Шоколаднице» засел, это в Терминале Б, так что как подъедешь, проходи контроль и…
— Я не лечу никуда.
— Ха, смешно. Запомнил — терминал Б?
— Я серьёзно. У меня тут… дела.
— Болот, ты дебилоид? Какие дела?! Тебе каждый день гранты дают?! Там не поймут, слышишь? Бля… Мы тут ни хера не сможем! А в Силиконе — бабки, лаба с гектар, оборудование! Мы эту бляцкую муху там враз через время швырнём! Или сейчас или никогда, алё! Они ждать не будут, наберут каких-нибудь беглых корейцев…
— Я не могу. Лети один.
— Да ё-моё… В нашем учёном тандеме ты — талант, а я просто… харизматичный. Бросай нахуй дела, бери мотор, ты еще успеешь…
— Пока. Удачного полёта.
Болотов вернулся к Подлесной. Чтобы больше не уходить. Никогда в будущем. В будущем, которое у них обязательно будет.
— Видишь, милый, и здесь тоже никого нет. — Мать указала на стопки разноцветных маек и штанов, сунула обратно упавшую пачку антимольных таблеток и аккуратно прикрыла дверцы шкафа румынской работы.
— Он больше не вернётся? — с надеждой спросил Чумаков и вопросительно шмыгнул носом.
— Нет, малыш. Конечно, нет.
Женщина присела на край кровати, поправила загнувшийся ворот на звёздной пижаме мальчика.
— Засыпай.
Чумакова обняла ладонью его румяную щёку. От тонких женских пальцев пахло стиральным порошком, сбежавшим молоком и чуточку канцелярским клеем, оставшимся от совместного труда над аппликацией. Сын втянул этот запах материнской заботы, и стало тепло и нестрашно, потому что все тревоги, как обычно, ладонь забрала себе.
Подоткнув одеяло, Чумакова встала и направилась к двери, пряча в лёгкой походке накопившуюся за день усталость.
— Спи, сынок. — Мать щёлкнула выключателем. — И не включай свет.
— Но это не я, это он… — Пролепетал засыпающий мальчик.
— Я верю, верю… — Улыбнулась Чумакова милой сыновней лжи. — Спокойной ночи…
Звуки удаляющихся за дверью шагов вместе со скрипом старого паркета всё глубже зарывали в сон. Сквозь рассохшиеся деревянные рамы окон в комнату заползли уютные звуки ночи — шелест берёз да свист убаюкивающей детей птицы…
…И тут снова включился свет. Третий раз за ночь. Комната завибрировала. Фломастер запрыгал к краю стола и шлепнулся на пол. Чумаков зажмурился и юркнул под одеяло.
— Чума-ко-ов! — Позвал Некто. — Ты где, говно мультяшное?.. Под столом нет… А-а-а-а-а.
Одеяльный потолок, скрывающий застывшего от испуга Чумакова, отодвинулся, и мальчику явился…
Он был похож на мазню, словно кто-то, скучающий на совещании, добрался до карандаша и листа бумаги. Зависший в воздухе сгусток нервно прочерченных линий дрожал и менялся. То оборачивался человеческими лицами — мужскими и женскими, улыбающимися и искаженными от ненависти. То вдруг ощеривался тысячами клыкастых пастей, шипящих и норовящих разорвать детскую плоть. Мальчик зажмурился и попытался уползти под подушку.
— Куда это ты собрался?
— Уходи! Я хочу спать!
— Ага, щазззз! Марш в игру!
— Я не буду играть!
— Это почему же!
— Потому что я всегда проигрываю!
— А ты не преувеличиваешь? Немножечко?
— Нет! Твоя игра приносит только боль! Сколько бы я не старался! Только боль и всё!
— Так измени правила, я ж не запрещаю.
— Какие правила? Ты о них никогда не рассказываешь! Просто делаешь больно и всё!
— Ну ты валенок! — Рассмеялся Некто. — Больно делаешь ты себе сам! Всегда! И нет, чтобы на основе боли написать свои правила! Так ты обвиняешь в этом меня! Вы все, блять, одинаковые! ****ые сопливые, слабые дети! Тупые, слепые ****юки! Это охуенная игра, а вы не видите в ней ничего, кроме своих страданий, которые по сути-то полная ***та! Куда пополз?! Не смей от меня прятаться!
Одеяло слетело с кровати, обнажив свернувшегося клубком Чумакова.
— Исчезни! Пожалуйста, пожалуйста!
— Давай, мамочку ещё позови.
— МА-МА!
— Оооооооой бляяяяяя… Ладно. — Некто вдруг перешёл на деловитый тон. — Как хочешь. Адью, всех благ. Спокойной ночи.
Некто медленно поплыл вдоль кровати. Потом обернулся и вдруг расплылся в хищной улыбке.
— Я пошутил.
Некто метнулся к мальчику, и острые львиные клыки погрузились в детскую ногу. Свет выключился.
— АААААААБлять!!! Бл… яяяяя… Хм… Хм… Сука… Сука… Хххххррр…