— Нет, Тамара, не могут. С какой стати? Кто я такой? Ну, кто?
— А ну тебя! Просто ты не хочешь. Не любишь ты Юрчу… Вот! И меня не любишь! Понятно?
— Чего говоришь? Шурупишь? — Павел выразительно постукивал ногтем по лбу.
— Не можешь, тогда сама сделаю!
— Посмотрим…
Тамара не понимала Павла. В горячей несогласной голове ее никак не укладывалось, что она и Юрча должны страдать из-за каких-то там мужниных принципов. Она начинала кипятиться, кусая губы, бросала ему обидные упреки. И странно, чем больше выходила она из себя, тем спокойнее становился Павел. Редко, очень редко срываясь с тона вообще, в такие минуты он держался удивительно ровно. Молча выдержав кипятковый душ Тамариных слов, он подходил к ней и с неизменным искренним участием, прикоснувшись мягкими губами к маленькому жаркому ушку, спрашивал:
— Успокоилась, Томка?
И она в самом деле успокаивалась на какое-то время.
А Павел делал по-своему. В мелочах он, правда, уступал жене. Но только в мелочах… Как-то Тамара потребовала, чтобы он перевелся из ОТК опять на станок — заработки на новом месте оказались гораздо ниже прежних, — Павел не согласился. Не согласился он и «порвать всякие отношения» с Симой Тарабеевой: с нею его связывала общая работа в комсомольском бюро. Тамара по-прежнему, хотя и редко, заставала их вместе в красном уголке или в плановом, где работала Сима. То же самое и с яслями. Из-за этих яслей они теперь вынуждены были работать в разные смены: один кто-нибудь сидел с Юрчей. Павлу, вечно занятому общественными делами, было это особенно неудобно, но он терпел и второй раз просить все же не пошел.
Нет, Павел оказался не таким уж тихим и покладистым, как считала когда-то Тамара…
Одним словом, трудной выдалась эта весна. Даже работать Тамаре после отпуска стало нелегко: отвыкли руки… К тому же и уставала она очень: Юрча спал по ночам беспокойно.
Как-то утром на Тамарином участке появилась группа людей. В центре — маленький, квадратный, в кепке, блином осевшей на массивной голове, директор! Тамаре очень хотелось выключить станок и послушать, о чем говорят. «Бабье любопытство!» — обозлилась она и заставила себя окончить операцию.
Говорили больше начальник участка Геннадий Черноусов и Ребров, заместитель начальника цеха. Директор же молчал. Вдавив мясистый подбородок в ворот глухо застегнутой суконки, он исподлобья поглядывал на рабочих за станками, на все вокруг. Глаза у него — хоть и узкие, придавленные морщинами-складками, но острые, испытующие. Сейчас, например, задержал он взгляд на Тамаре, и сразу покатилось куда-то ее храброе сердце.
— Ер-рунда! — оборвал директор гладенькие объяснения Реброва. — У вас огромные резервы, и не спорьте! Поищите, поищите! Оторвите зад от стула и, я уверен, найдете…
Ребров заметно побледнел, новенький галстук его, вылезший из-под аккуратно подогнанной спецовки, стал, показалось Тамаре, еще ярче. А Черноусов в ответ на директорскую грубость свирепо нахмурился: молодое, всегда приветливое лицо сейчас будто окаменело, стало чужим. Он что-то тихо сказал Окулову, видимо, возразил. Тот внимательно посмотрел на окаменевшее лицо молодого мастера, сердито фыркнул, но тут же успокоился и забасил, тыча ладонью куда-то вверх:
— Экономить, говорите, не на чем… Хозяева! Вымойте, продрайте стекла, чтоб, как в оранжерее, блестели, — вот вам и дополнительное освещение, вот вам и экономия электроэнергии. Хоз-зяева!..
Тамара невольно посмотрела туда, куда показывал Окулов, и точно в первый раз увидела задымленную, грязную решетку фрамуг. Половина стекол выбита, через пустые гнезда пробивается сейчас майское солнце, а в ненастье — сырой ветер.
— А резервы производительности? — услышала она позади себя и поторопилась установить очередную заготовку. — Все вам резервы известны? Молчите? Не знаете! Ну так спросим вот у этой девушки, если вы не знаете!..
Тамара ощутила на своем плече тяжесть чужой руки и в ту же секунду перевела станок на холостой ход.
— Давно в цехе?
— Четвертый год…
— Фамилия?
Тамаре стоило немалого труда выдержать тяжелый, оценивающий взгляд директора. Она старалась отвечать спокойно, но и сама не заметила, как достала из кармана белоснежный носовой платок и измазала его в промасленных пальцах.
— Курасова знаю. Жена его?
— Жена…
— Хм!.. Так вот скажи, Курасова: можно что-то сделать на твоем участке, чтобы повысить выработку?
— Штурмуем часто, Сергей Сергеич!
— Знаю. Работаем в этом направлении, а еще что?
— Подумать надо, Сергей Сергеич… И сделать.
— Вот-вот, подумай и сделай! — Окулов прищурил посветлевшие глаза и опять, но уже легонько тронул Тамарино плечо.
Черноусов тоже улыбнулся и заметил:
— Эта сможет, Сергей Сергеич. В прошлом году она даже Чекина за пояс заткнула. Помните; статья в газете была?
— Чекин? А, помню, помню… Так думай, Курасова! В следующий раз буду — спрошу. Ясно?
— Ясно, Сергей Сергеич!