По-прежнему молча добрели они до Чуртанки, голубые, желтые, зеленые наличники и палисадники которой еще пестрее расцветали на вечернем солнце, преображая ее, делая даже нарядной. Прошли два-три узких переулка — деревенская тишина их нарушалась радиомаршами да ленивыми вскриками пасущихся на полянках гусей — и были дома.
— Побудь во дворе, Павлик! Я приберу там…
— Да ты хоть умыться дай! — Павел вывернул, показывая девушке, перемазанные ладони.
Пока Курасов громыхал жестяным рукомойником, прилаженным на лето к бревенчатой стене сарая, Тамара успела навести кое-какой блеск в своих обеих комнатушках, поставить на электроплитку пузатый чайник. Выглянув в окно и увидев, как Павел неохотно натягивает на чистое и сильное, едва скрытое куцей майкой тело промасленную гимнастерку, она бросилась к комоду.
— На, надень, — минуту спустя приказала она, подавая ему белоснежную, вышитую по вороту сорочку.
Голос девушки чуть дрогнул: она отдавала Павлу одну из тех — святая святых! — вещей, что остались после убитого в войну отца. Он понял это и на какой-то миг благодарно и ласково сжал Тамарины пальцы.
В этот вечер многое было не так, как обычно. Ужинали не в комнате, а на кухне — по-семейному. Раньше, если Павел приносил вино, Тамара даже не позволяла распечатать бутылку, сейчас же сама достала из погреба наливку, приготовленную еще покойной мамой, и пригубила вместе с Павлом.
И даже после наливки разговаривали мало, только о поездке и только так: «А где курсы?» — «На Уралмаше, вроде…» — «Повышение квалификации?» — «Нет, мастеров ОТК!» — «Такты же токарь!» — «Начальство решило в ОТК перевести!..»
Не вязался разговор. Оба ждали… Чего? И знали, и не знали. Все было ясно, и ничего не было ясно…
Крепким сном спала кержацкая Чуртанка, когда Павел решительно поднялся из-за стола и впервые за весь долгий вечер обнял девушку. В измученных и счастливых глазах ее, испуганно и радостно устремленных на парня, блеснули и потерялись в миг две крохотные чистые слезинки; такими слезинками, чистыми и беспечальными, надевая веснами нежно-зеленый свадебный наряд, проблескивает чудесная молодка береза…
— Только ты уйди потом… Я не хочу, чтоб соседи знали! — почти неслышно, но по-прежнему повелительно шепнула Тамара.
Жадным до счастья делает человека любовь. Тамаре теперь всего было мало…
Раньше она бы, наверное, успокоилась на том, что утерла-таки нос Чекину: станок его, в конце концов, освоила и недосягаемую на первых порах норму вытягивала. А теперь нет… Теперь уж ей хотелось не просто наступить на пятки старику, а идти или вровень с ним или впереди. К этому же, казалось, толкал ее и Поставничев.
Всякий раз, встречаясь с девушкой в узком коридоре бытовки или шумном пролете, парторг щурил сероватые въедливые глаза, будто спрашивал: «Ну, а как дальше?..» Тамара поначалу тушевалась под этими прищурками, отворачивалась. Потом привыкла и как-то, даже совершенно неожиданно для себя, в ответ тоже хитро, подмигнула Поставничеву.
— Ты чего? — удивленно хмыкнул он, затормозив, уже возле следующей двери — с табличкой «техбюро». — А-а, понятно!.. — Смеясь, вернулся к Тамаре и, прижавшись узкой сутуловатой спиной к грязной стене бытовки, нетерпеливо расспросил:
— Как дела? Освоила станок? Молодец! Хотя… Хотя рано тебя хвалить.
— А я и не прошу, чтобы хвалили. Откуда вы взяли?
— Ладно, ладно. Знаю, что не просишь. И все же, а?
— Что?
— Подумай. К сожалению, сейчас не могу с тобой — ждут! А вечерком можешь зайти: потолкуем…
Тамара хотела узнать, о чем предстоит «потолковать», но не успела: сухонькая фигурка Поставничева маячила уже в конце коридора, парторг, несмотря на хромоту, — ногу придавило болванкой в прессовом, где работал лет пять назад, — передвигался удивительно быстро. Вечером, вспомнив о разговоре, она заглянула в партбюро, но Поставничева не было — вызвали в партком. Тамара решила зайти на следующий день, да так и не зашла: помешали обстоятельства, помешала другая встреча.
В тот день Тамара пришла на завод рано — не поспалось… Приняла смену, получила в кладовой инструмент и, хмурясь, стараясь наступать на ярко-желтые веселые лоскутья, отпечатанные солнцем там и тут — по всему промасленному торцовому полу, прошла к своему станку.
Только запустила первую деталь, как в цехе появился Гопак.
Неторопливо пронес он грузноватое свое тело по первому пролету, то и дело улыбаясь, кивая знакомым, кивнул и Тамаре, — они познакомились в БРИЗе, — и тоже улыбнулся ослепительно-чистой, «южной» улыбкой. Скрывшись ненадолго в бытовке, он вышел оттуда с Женей.
Тамара почему-то всегда была неравнодушна к этим людям. Они казались ей красивее других, умнее, интереснее и очень уж подходящими друг для друга. Гопак, конечно, не молод, — Женя моложе его лет на двенадцать, — и за последние год-два он чуть погрузнел, темные взвихренные волосы слегка прихватило инеем, но разве чувствуется между ними разница? Иван Евгеньевич по-прежнему бодр и жизнерадостен.