Кесарево свечение полностью

ВТОРОЙ КИЛЛЕР. Жалко парня. (Стреляет).

ПЕРВЫЙ КИЛЛЕР. Шмотки его возьми.

ВТОРОЙ КИЛЛЕР. Мешки таскать не нанимался.

Проходят по просцениуму, на секунду притормаживают возле молодых людей в черном; дескать, вопросы есть? Вопросов нет. Чао-какао. Уходят.

Зажигается общее освещение. Богема в глубине террасы функционирует в прежнем режиме. Слышится тонкий голос Какаши.

КАКАША. Мне сейчас показалось, что кто-то погиб в мою честь. Будто лежит он сейчас на поле брани, ну, какой-то такой, вроде Славки моего Горелика, и на щите его написано по-португальски Par Minna Dama! — то есть «За Наташу Светлякову!».

ГВАТЕМАЛА. За революцию надо гибнуть, а не за баб!

Наташа-Какаша расплакалась. Ст. Официант и Мл. Официант подходят к распростертому Горелику.

СТ.ОФИЦИАНТ. Что случилось с этим клиентом?

МЛ.ОФИЦИАНТ. Он тут напачкал. Темная лужа вокруг башки.

СТ.ОФИЦИАНТ. Это «Бордо».

МЛ.ОФИЦИАНТ. Не похоже.

СТ.ОФИЦИАНТ. Попробуй на палец.

МЛ.ОФИЦИАНТ (пробует). «Бордо».

СТ.ОФИЦИАНТ. Надо позвонить в вытрезвитель. (Уходит).

МЛ.ОФИЦИАНТ. Этих русских надо сразу сдавать в вытрезвитель. Мешки свои расставили! (Уносит рюкзак Горелика).

Молодые люди в черном приближаются к распростертому телу.

1-й МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Спри. Спри. Спро. Спро. Спроси его.

2-й МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК (Горелику). Тыж. Тыж. Тыж. Ты жив? Илим. Илим. Или мертв?

ГОРЕЛИК. Не знаю. Все пули попали в цель. Серый Карасевич целил в коронарную артерию и попал. Валька Гром целил в трахею и пробил. Контрольный прошил башку от одной височной кости до другой. Проклятые пули, если бы пролетели мимо, я был бы жив.

1-й МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Вот они, все твои пули. (Потряхивает в ладони). Ты лежишь в луже «Бордо». Теперь вставай.

Горелик встает, вытирается салфеткой, садится к своему столу, закусывает остатками «Ум-Жажаноша».

2-й МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Какие у тебя вообще-то цели? Зачем ты появился в этой, так сказать, драме?

ГОРЕЛИК. Если я скажу, нарушатся все законы. В первом акте все выкладывать?

1-й МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Нам не говоришь, скажи им. (Показывает на зал).

ГОРЕЛИК (в зал, с нарастающей страстью). Я вырвался из убийственной ловушки с двумя целями. Первая: найти и освободить свою прекрасную даму. Разведка донесла, что она может появиться где-нибудь здесь, в Лисбоа. Вторая цель: соединиться с «Авророй», подойти к берегам моей родины и продиктовать свою волю по части очистки воздуха. И я клянусь мирозданием и моими покровителями — египетскими демиургами Хнумом и Птахом, — что сделаю все для достижения этих целей, если только гадские пули не растерзают мое тело!

Зал взрывается аплодисментами. Молодые люди в черном тоже аплодируют — сначала неумело, потом все дружнее и дружнее, в унисон с залом. Потом они садятся к своему столу и начинают обмениваться своими междометиями.

ОБА. Pa! Pa! Pa! Опу! Опу! Опу! Лем! Лем! Лем! (С глубоким удовлетворением). Чиииииииииич!

ГОРЕЛИК (весело). А это что же у вас, парни, такой вроде университетский жаргон, да?

ОБА (весело кивают, как бы удивляясь гореликовской смекалке). Вот именно! Университетский жаргон! Лучше и не скажешь!

ГОРЕЛИК. Знаете, ребята, у меня что-то настроение стремительно улучшается, как будто я снова на третьем курсе, когда у меня было перманентно хорошее настроение. Как будто сей, прямо сей час со мной произойдет что-то стремительно счастливое. Как будто даже выходящее за рамки драмы!

В глубине сцены сквозь общий гул прорезается грохот отброшенного стула. Там воздвигается во весь свой недюжинный рост классик циклопического реализма Ильич Гватемала. Фигура его закрывает от взоров зала страдающую в своей красоте Какашу.

ГВАТЕМАЛА (звонким старческим голосом). Никогда, ни за что, даже ради лучшей промежности в мире, я не отступлюсь от своих идеалов! (Продвигается в просцениум, где принимает позу монолога).

Давайте договоримся: мое настоящее имя останется тайной, прежде всего потому что я его давно забыл. Боевая подпольная кликуха стала моей кожей и моей пращой. Иные из вас, особенно тронутые буржуазным тленом, скажут, что я сплошная фикция. Спросите тех, кто полег под моими ударами, придерживаются ли они такого же мнения, — спросите!

В революцию меня толкнула литература. В какой-то момент мне надоели книжные салоны, где тебе все время суют в нос Шекспира, Камоэша, ну, этого Борхеса, все такое как бы невонючее, нетленное. Никто там не знал, что такое тлен, что такое вонь, потому что никто по-настоящему не был в революции. Тут пустили слух, что у нас там на опушке леса набирают бригаду, я туда и уехал на своем велосипеде, который уже много лет стоит в Музее Революции и одновременно в Музее Литературы; где копия, где оригинал, я и сам запутался.