Поболтав немного с Хеди, Виктор вручил Джонсону 500 долларов, компактно уложенных в пачке из-под сигарет. "Это рождественский подарок, — сказал он. — Знаете, мы очень рады, что вы с нами здесь. У вас хорошая репутация. Она говорит о том, что мы можем положиться на вас в использовании вашей инициативы для обнаружения интересной информации".
Впоследствии Джонсон, иногда в сопровождении Хеди, встречался с Виктором в первый субботний вечер каждого месяца в кафе Порт Д’Орлеан в Париже. Его первая должность во Франции в артиллерийском батальоне не представила ему возможности доступа к сведениям какой-либо важности, но к лету 1960 года Виктор стал побуждать его просить перевода в Верховный штаб союзных войск в Париже. Осенью Хеди заболела и была помещена в военный госпиталь возле Парижа. С разрешения сочувствующего командира Джонсон попросил перевода по семейным обстоятельствам в парижскую зону, объяснив, что его жене необходимо жить поближе к госпиталю.
После неудачно окончившегося интервью в "ШЕЙП" в марте 1961 года он случайно разговорился с сержантом, работавшим в приемной, который сказал ему: "Если ты хочешь попасть в Париж, то попробуй просить назначения в Курьерский Центр Вооруженных Сил, что в аэропорту Орли".
"А что это такое?" — спросил Джонсон.
"Это нечто вроде почты для строго секретных материалов, — объяснил сержант. — Они чертовски сильно охраняют его, и поэтому очень часто есть вакансии для охранников".
Описание было довольно точным. Курьерский Центр был европейской цитаделью многих важнейших военных и дипломатических секретов Соединенных Штатов. Все жизненно важные документы, кодовые системы, шифровальное оборудование, посылаемое из Вашингтона в НАТО, американским командным ставкам в Европе и Шестому флоту в Средиземном море прибывали первым делом в Центр. Там это все сортировалось и пересылалось по месту его назначения. Все строго секретные или секретные документы из командных пунктов в Европе тоже находились в Центре, ожидая отправки в Вашингтон.
Армия создала целый лабиринт барьеров безопасности, чтобы сделать маленькое бетонное здание недоступным. Единственная наружная дверь открывалась в переднюю, где чиновники разбирали документы. За ней был огромный стальной сейф. Чтобы войти в него, необходимо было миновать две стальные двери. Первая была укреплена металлической перекладиной с секретными замками на каждом конце. У второй, ведущей к самому сейфу, был очень сложный замок. Таким образом, никто не мог открыть сейф, не зная цифровых сочетаний первых двух замков и не имея ключа от третьего. Никто, начиная генералом и кончая рядовым, не имел права входить в сейф один. Инструкции предписывали постоянное присутствие по меньшей мере одного офицера, когда открывали сейф. Круглосуточно вооруженный постовой находился в комнате. Казалось, что он был непроницаем.
Просьба Джонсона о переводе была самым обыденным образом санкционирована. Когда он доложил о своем назначении в Курьерский Центр в качестве часового, Виктор хлопнул его по спине и воскликнул: "Фантастично!" С получением задания жалкий нелепый сержант, восемь лет тому назад попавший как какие-то плавающие обломки в руки КГБ, превратился вдруг в агента с неправдоподобным потенциалом. Однако все еще многое отделяло КГБ от сокровищ сейфа. Но находящийся столь неожиданно на расстоянии нескольких метров от него агент приближал КГБ к сейфу так, что разгадка его секретов была уже только вопросом времени. Теперь вся изобретательность, воображение и технические возможности были сконцентрированы в плане на преодоление этих последних нескольких метров.
Виктор увеличил число встреч с Джонсоном и непрестанно задавал ему вопрос о распорядке службы в Центре, о смене охраны и методах отбора персонала, допускаемого в сейф. Наконец, передавая ему инструкции, полученные из Центра КГБ в Москве, он сказал: "Первым делом ты должен стать одним из писарей, работающих внутри".
"Чтобы сделать это, мне необходима стопроцентная благонадежность, — ответил Джонсон. — А это значит расследование".
"Нам придется рискнуть", — ответил Виктор.
Больше всего Джонсона беспокоила Хеди и все растущая невозможность предсказать, что она скажет или сделает в следующий момент. Во время ее повторяющихся припадков безумия соседи слышали, как она что-то бормочет о шпионаже и называет мужа шпионом. То же самое касалось и лечащего ее медицинского персонала. Но все относили ее слова за счет мании. Джонсон же не мог быть уверен в том, что если какой-нибудь добросовестный следователь услышит эти обвинения, то он не заговорит с Хеди, а потом не возьмется за него самого.
