«Звонил Силаев, — вспоминал Иваненко. — “Ты что там сидишь с этой недобитой бандой!” Я ответил, что обсуждаем вопрос, как им уйти в отставку и реформировать эту систему. “Приезжай немедленно, мы и с тобой сейчас разберемся”. Меня возмутило — в ответственный момент сбежал, а сейчас осмелел».
Иваненко имел в виду известный случай, когда в ночь с 20 на 21 августа ожидался штурм «Белого дома», Силаев покинул его. А остальные остались.
Из Фороса он летел в самолете Горбачева. Борт совершил посадку в аэропорту Внуково-2 в два часа ночи с 21 на 22 августа.
«И тогда нам по рации сообщили, — пишут в своей книге “Кремлевский заговор” В. Степанков и Е. Лисов, — что Крючков находится в этом же самолете, но во втором салоне, и, следовательно, нет никакой нужды куда-то его водить, можно провести арест прямо у трапа. Когда мы с Баранниковым, Иваненко и двумя оперативниками подошли к самолету, там уже встречали президента, но нам некогда было смотреть, как это происходит, мы торопились к выходу из второго салона.
Оттуда спустили запасной трап, узенькую такую лесенку с перилами. И вот по ней, поддерживаемый сопровождающим, появился Крючков. Он был в очень подавленном состоянии.
Даже наше сообщение о том, что против него российской прокуратурой возбуждено уголовное дело, не вызвало с его стороны какой-нибудь сильной ответной реакции. Он только спросил: “А почему Россия?” — и когда ему объяснили, что так решено в соответствии с законом, он ничего не возразил, кивнул и сказал: “Ну, хорошо”».
Степанков и Лисов упоминают о сопровождавшем Крючкова человеке, который поддерживал его, когда он спускался по узкому трапу. Это был бывший сотрудник КГБ Александр Стерлигов, на тот момент помощник по экономическим вопросам, заместитель руководителя секретариата вице-президента России А.В. Руцкого.
Стерлигов довольно долго служил в структурах КГБ СССР, затем три года возглавлял Управление по борьбе с хищениями социалистической собственности ГУВД Мосгорисполкома, в 1986–1990 годах — начальник сектора, начальник хозяйственного управления Совета министров СССР. Оттуда перешел в российские структуры, был управляющим делами Совета министров РСФСР (первое правительство Силаева).
По словам Стерлигова, ему было поручено отвечать за жизнь Крючкова. У того в руках была пухлая папка, которую он крепко держал. Лицо выражало тревогу, страха не было. Его мысль все время работала, он пытался уснуть, но это не удавалось.
Когда Крючков попытался вместе со всеми выйти из самолета, Стерлигов сказал:
— Посидите еще, надо подождать.
Когда Крючков попытался встать второй раз, Стерлигов повторил свою просьбу. Крючков сказал:
— Я все понял.
Стерлигов ответил:
— Вы поняли правильно.
Вышли из самолета, к Крючкову подошел Генеральный прокурор России Степанков, объявил об аресте.
Стерлигов признавал: в момент, когда он принимал участие в аресте недавнего главного начальника Лубянки, ощущение было неприятным.
О том, как проходило задержание, рассказал и сам Крючков. В целом картина та же, как ее описали Степанков с Лисовым и Стерлигов. Крючков отметил только, что Стерлигов в разговоре с ним был сдержан, корректен.
«Уже во время посадки я спросил у Стерлигова, — вспоминал позднее Крючков, — сразу ли будет проведено задержание. Он ответил, что я верно оцениваю ситуацию. Никаких сколько-нибудь значащих разговоров я с ним не вел, не хотел подвергать его и себя искушению, ставить в неловкое положение, да и зачем? Было большое желание попросить передать слова утешения жене, семье. Воздержался».
Из самолета вывели не сразу, подождали, пока завершилась церемония, связанная со встречей Горбачева. «Провели к машине санитарного типа и там заявили о моем задержании. Сделал это Степанков — Генеральный прокурор России».
Момент спуска Крючкова из самолета зафиксировал председатель КГБ РСФСР В.В. Иваненко. Ему это запомнилось так.
«Полностью потерянный — меня не узнает. Привели к Степанкову, тот объявил о задержании, составил протокол. Я спросил Крючкова: “Владимир Александрович, это ваши вещи?” — показав на два его чемоданчика, которые принес его охранник. “Нет, не мои”».
Конечно, в тот момент он испытал сильнейшее потрясение. А кто бы, оказавшись в его положении, не испытал?
«Личный обыск, протокол, другие формальности, связанные с задержанием, понимание разумом своего состояния — все сливалось вместе в какую-то огромную давящую тяжесть», — делился он своими тогдашними ощущениями.
О первом в жизни допросе, который, по его словам, «оставляет глубокий след, а точнее, рану, на всю жизнь»: «Дело не в следователе, он выполнял свой служебный долг. Первый допрос врывается в душу, в сердце как совершенно противоестественное событие, задевает твое человеческое достоинство, не считается с тобой как с личностью, ломает привычный ритм жизни и, словно непомерный гнет, заставляет согнуться, ввергает в состояние беспомощности, бессилия».
