— Послушай, ты, говно в костлявой заднице! Ты думаешь, я там выворачивалась наизнанку, строила из себя то блядь, то праведницу, дрожала под пистолетами цээрушников и общалась с вашими долбаными мордоворотами в смокингах, которых не то что на порог — в совмещенный сортир при кожвендиспансере пускать нельзя из-за врожденного дебилизма после кривых щипцов акушера, — ты думаешь, что все это я терпела для того, чтобы ты тут разыгрывал передо мной майора Пронина, педерастина стоеросовая?! Да кто ты такой, мать твою за ногу, срань инфантильная?! По какому праву ты, гнида, изображаешь передо мной советскую власть и ее карающий меч?! Лучше бы засунул этот меч вместе с вашим вонючим щитом к себе в жопу! Да что ты видел в своей недоделанной жизни, кроме кремлевских пайков, служебных тачек и групповухи в виде вылизывания всех начальников кряду? Ты ж понимаешь, следователь на мою голову!..
Я выдохлась.
В комнате воцарилась гробовая тишина. В глазах Тополева читалось такое изумление, словно он увидел у меня на коленях своего шефа.
— Вы все сказали, Валентина Васильевна? — осторожно осведомился он.
— На сегодня все, — отрезала я и закурила. Наоравшись, я почувствовала необыкновенную легкость в теле, словно меня накачали гелием.
— Тогда до завтра?
— Как угодно… — возможно, это была только иллюзия, но меня не покидало ощущение некоторой моральной победы, одержанной над помощником Андропова и, по всей вероятности, моим будущим куратором, в результате совершенно хулиганской выходки.
Тополев встал.
— Завтра я буду у вас ровно в десять.
— У меня дома?
— Нет, у вас здесь. На даче.
— Я что, вместе с заявлением об уходе подписала документ об отказе от собственной квартиры?
— Нет, квартира по-прежнему является вашей собственностью.
— Тогда почему здесь?
— Здесь вы поживете временно. Несколько дней…
— С какой целью?
— Валентина Васильевна, вам знакомо такое понятие, как карантин?
— Я представляю собой угрозу для окружающих?
— Вы только что прибыли из-за границы, где, судя по вашему монологу, выполняли не только очень опасную, но и весьма нервную работу. Вам надо отдохнуть, прийти в себя, набраться сил для… написания книги. Кроме того, накопились вопросы, на которые мы бы хотели получить исчерпывающий ответ.
— Значит, я в тюрьме?
— Не в тюрьме, а в гостях, на даче. С холлом, спальнями, кухнями, запасом провианта и даже крытым бассейном.
— А засуньте себе все это в…
— Знаю, знаю! — Тополев ухмыльнулся. — В костлявую задницу. Вы начинаете повторяться — еще один признак усталости.
— Я уже жила на такой вилле. Правда, она принадлежала ЦРУ.
— Ну, поживете теперь на даче КГБ. Вы же любите острые ощущения, не так ли?..
— Мне нужно сообщить матери о своем приезде. Могу я отсюда позвонить?
— Пока это невозможно.
— Почему? Она старая и больная женщина…
— Вашу мать уже поставили в известность, что вы задерживаетесь еще на неделю в Париже. Творческие проблемы…
— А из Парижа хоть позвонить можно?
— Нет. Пока нет.
— Что так?
— Международные линии сильно перегружены и не справляются с заказами. Вы еще из Аргентины послали матери телеграмму о том, что задерживаетесь. Как видите, уважаемая Валентина Васильевна, все предусмотрено. А теперь отдыхайте…
Моя мама умеет читать сны.
Я знаю это от посторонних людей — таких же, как она, усохших учителок мытищинской средней школы, живущих на пенсии, воспоминаниях и нитроглицерине. Мне даже говорил кто-то из них, что займись мама этим делом профессионально (то есть, грубо говоря, за деньги), она могла бы вести вполне обеспеченный образ жизни, не гнуть ночами спину над тетрадками дебилов, излагающих на бумаге впечатления об Онегине как лишнем человеке, и не отдавать ежемесячно половину зарплаты в счет долга за мою кооперативную квартиру.
Как-то в один из моих редких наездов в Мытищи, когда мама на радостях рванула на местный рынок за витаминами для экстренного восстановления гемоглобина в крови отощавшей дочурки, а я пыталась навести хоть какой-то порядок в книгах, журналах, фотографиях и газетных вырезках, которыми — за исключением кровати да старого-престарого трельяжа, усыпанного пудрой, — была меблирована ее конура, в комнате появилось странное создание — дама лет шестидесяти — ста в парчовом платье, ажурных чулках, резиновых ботах и с китайским веером в синих кукольных пальчиках, которым она, несмотря на проливной октябрьский дождь за окном, жеманно обмахивалась. Назвавшись маминой приятельницей по имени Аделаида Гидеоновна, дама грациозно присела на краешек трельяжа, щелкнула костяными пластинками веера и сказала, что ей назначено.
Бабуля оказалась презанятной. В ожидании мамы мы с ней пили чай, говорили о фильмах Ромма, а когда я осторожно поинтересовалась, на предмет чего ей, собственно, назначено, дама всплеснула венозными ручками:
— Сны, милая моя, сны!
— Она действительно толкует сны?
